Морин Гу – Встретимся в полночь (страница 24)

– Трамвай? О. А что такое Пик Виктория?

Я уже подсчитывал стоимость. Получится, по меньшей мере, восемьдесят Гонконгских долларов за каждого. Но, черт… это фото на вершине станет убийственным. Позже я потребую у Тревора оплатить все расходы.

– Это высочайшая вершина в Гонконге, и оттуда открывается потрясающий вид на город, – я посмотрел на гигантскую толпу туристов и внутренне содрогнулся. – Хочешь подняться?

Ее улыбка поразила, ощущение, что меня придавила тонна кирпичей. Это была улыбка, которую я видел на концертных видео, полная мощь, предназначенная для того, чтобы ошеломлять любого на своем пути. Когда она не замыкалась в себе, пытаясь не выделяться, она была самым уверенным человеком, которого я когда-либо знал.

– Я бы с удовольствием! – она уже пробиралась к концу очереди.

Мы стояли на солнце, и было хорошо. Казалось, Лаки чувствовала себя неуютно в тесноте со всеми, но туристы вокруг были поглощены разговорами, и через некоторое время она расслабилась. Я тоже расслабился, чувствуя все большую уверенность в том, что Лаки останется со мной до конца дня.

Целый день с ней. Тайный. Это было слишком хорошо.

Хороший момент доесть наши бао, и я съел один. Начинка немного остыла.

Очередь продвигалась, и Лаки глубоко задумалась.

– Думаешь о следующем перекусе? – с улыбкой спросил я.

Она распахнула глаза.

– Нет, но ты навел меня на разные мысли.

– О боже.

– Правда. Я думала о том нашем разговоре про буддизм, – призналась она. – Ты спросил у меня кое-что. Разве достойная жизнь не может быть эгоистичной?

Я покачал головой.

– Нет, я сказал, разве в ней не может быть немного эгоизма?

Она отмахнулась.

– Ладно. Ну, вот я думала об этом. Да, ты можешь быть эгоистичным. Но должен быть баланс. Если тобой все время движет эго, нарциссизм… тогда то, что ты в конце создашь, то, что построишь, будет не таким уж значимым.

Как работа Лаки? Ее фэндом? Интересно.

– Но разве искусство не все такое? Им движет эго, и это нормально! Людям оно нравится, они его хотят. Ты должна гордиться. Я хочу сказать, люди должны гордиться тем, что создают, даже если это продиктовано эгоизмом. – Матерь божья, это было опасно. – Это не то, чего нужно стыдиться.

– Я не стыжусь, – ответила она быстро, как будто оправдываясь.

Осторожнее.

– Я говорю «ты», обобщая, – сказал я. Мы оба замолкли, каждый по причине своей лжи.

– Тебе, похоже, есть что сказать об искусстве, – наконец ответила она, улыбнувшись мне. – Ты художник?

Я подумал о своей камере, оставшейся дома. Я бы убил за то, чтобы она была со мной сегодня, но главное правило сегодняшней игры – «секретность».

– Не, – непринужденно ответил я. – Ты удивишься, но я просто очень самоуверенный. – Несмотря на то, что я любил фотографировать, я всегда стеснялся называть себя художником. Было в этом что-то… я не знаю. Самонадеянное. Я был парнем с камерой. Вот и всё.

Лаки рассмеялась.

– Тогда, как насчет тебя? О чем бы ты молился в том храме? Если бы был верующим?

Чтобы не отвечать сразу, я скомкал бумажку от своего бао.

– Хм. Не знаю. Никогда раньше ни о чем не молился.

– Что? – воскликнула она. – Вообще никогда? Даже ребенком, когда боялся беды или типа того? Никаких: «Дорогой бог, пожалуйста, пусть мама не заметит пятна виноградного сока на ковре»?

– Виноградного сока? – я поморщился.

– Ну, ты понял, – сказала она, когда очередь переместилась, и мы оба шагнули вперед. – Не уходи от вопроса.

Я пожал плечами.

– Не помню, чтобы я молился. И правда не знаю, о чем бы мне молиться. – Это было правдой. Когда я смотрел, как все в храме возносят молитвы и произносят желания, или что там у них было, я чувствовал себя отстраненно.

– Как насчет того, чтобы поступить в тот колледж, в который тебе хочется?

– Я не знаю, в какой колледж мне хочется, – ответил я.

Она покачала головой.

– Я этого не понимаю. У меня список желаний с милю длиной.

Это меня не удивило. Я также подозревал, что она делала все, чтобы эти желания исполнились. Вроде желания стать знаменитой артисткой.

– И сегодня я эгоистична, – сказала она, вскинув бровь. – Забросила обязанности хористки и все такое, чтобы потусоваться с тобой.

– Видишь? Эгоизм – это хорошо, – сказал я, радуясь возможности разрядить обстановку. Что-то меня тревожило в этом разговоре, и я не хотел, чтобы она поколебала меня. Я должен был контролировать наше общение. Это я за ней тут наблюдал.

Лаки бросила на меня недоверчивый взгляд, и я сказал:

– Серьезно! Этот день чудесен, потому что ты взяла перерыв. А потом ты вернешься в хор, полная… энергии. Поднимешь всем настроение.

Она фыркнула от смеха, скрестила руки, чуть пройдя вперед.

– Ага, приду на репетицию и буду крутить колесо, накаченная углеводами.

Это заставило меня рассмеяться – неожиданно и очень громко. Лаки просияла, глядя на меня.

– Мне нравится тебя веселить.

Эти слова в сочетании с ее улыбкой произвели на меня очень странное воздействие. Я откашлялся, внезапно осознав, что пластиковый пакет с бао пуст, и мне больше нечем помахивать.

– У меня ужасное чувство юмора.

– Ну, если не будешь смеяться над моими шутками, то да. Согласна. – Тут она обернулась, ее волосы взметнулись в воздухе. Я смотрел, как она смотрела на очередь перед нами, привстав на цыпочки.

Она точно расслабилась. Взгляд стал прямее. Видя ее такой – избавившейся от своей гламурности и чувствующей себя более комфортно со мной, – я едва не забыл, кто она.

Едва.

Глава двадцать третья

Лаки

Я была почти уверена, что сейчас умру.

Почему все в этом драндулете на древних рельсах не сходили с ума, как я? Люди втиснулись в эту деревянную антикварную игрушку, возбужденные, делающие селфи, прижимающиеся лицами к окнам, пока мы ползли по почти вертикальному склону горы. Образ вдруг оборвавших тросов и стремительно падающего вагона фуникулера, под крики запертых в нем людей, заставили меня вспотеть.

Я крепко прижалась бедром к Джеку, а затем кинула на него быстрый взгляд.

– Эй. Не бери в голову, ничего такого, – сказала я.

Джек держался за поручень и не шелохнулся в ответ.

– Да, я запомнил еще в первые три раза, когда ты мне это сказала.

Его рука касалась моих волос, и я чувствовала приятное тепло, исходившее от его тела. Даже когда Джек потел в перегретом трамвае, от него не пахло плохо.

На самом деле от него пахло хорошо. Очень хорошо.

«Лаки. Пожалуйста, не испытывай сексуального возбуждения в этом трамвае. Сегодня не время для романтики». Это была не просто жажда освобождения.

Это все было для меня.

«Кто сказал, что в достойной жизни не может быть немного эгоизма?». Несмотря на циничный тон, которым Джек сказал это, я не могла не прокручивать его слова в голове снова и снова.