Морин Гу – Флешбэк мечты (страница 11)

Мэтт, который играл на синтезаторе, поглядывал на нас по очереди, бледные ладони застыли над инструментом. Судя по цвету кожи, на улице он не был лет семнадцать.

Карен пожал плечами.

– Музыка для фильма – это не совсем то же самое, что, скажем, для попсы.

Я проглотила свое: «Надо же, удивил». Я ж не зря все лето помогала ставить и снимать этот фильм, успела врубиться, в чем там, блин, суть.

– Мне кажется, с саспенсом лучше не переборщить, – не отставала я. – Если слишком часто повторять один и тот же прием, зрители уснут.

Продолжить я не успела – завибрировал телефон.

Сообщение от мамы. Я сразу же напряглась. Она явно не обрадуется, узнав, что я тусуюсь с Кареном вместо того, чтобы заниматься всякой фигней, из которой состоит королевская кампания (кроме того, Карена она называет «Джордан Каталано плохая новость», я без понятия, что это значит).

Я открыла сообщение, сердце замерло. Ссылка на сайт соседней больницы.

Бабушку госпитализировали. Приезжай срочно. Палата 1028. Состояние тяжелое.

Изо рта вылетел звук, как у придушенного животного; Карен обернулся.

– Что там? – Он все еще злился.

– Мне нужно идти. – Я схватила сумку и выскочила из гаража, ничего перед собой не видя.

Карен помчался вдогонку:

– Сэм! Что такое? Я думал, ты до конца останешься!

От его надутых губ я окончательно озверела.

– Прости, не могу я целыми днями сидеть и ждать, когда там мой бойфренд освободится. У меня бабуля в больнице! – Сумка раскачивалась от моих яростных движений.

– О господи. Прости. – Он обиженно провел рукой по волосам. Вот только у меня не было времени разбираться, что он там чувствует в ответ на мои чувства.

– Потом поговорим. – Я прыгнула в машину прежде, чем он попытался меня обнять.

Машина не заводилась. Я прижала пальцем кнопку стартера.

– Тварь вонючая! – выкрикнула я приглушенно, колотя руками по рулю. Потом выдохнула, попробовала еще раз – дурацкая колымага ожила, и я понеслась в больницу.

Схватила на стойке бирку для посетителей, с нетерпением стала ждать лифт. Меня убивала каждая потерянная секунда. Я даже родителям не могла позвонить, потому что поганый телефон разрядился – опять.

Что могло случиться с хальмони? Я же ее только что видела. Бабушка всю мою жизнь была здорова как лошадь. Ни одной болячки. Даже зубы все на месте.

На глаза навернулись слезы, я приказала себе не реветь. Нужно в кои-то веки держать себя в руках. Но вообще-то мне, чтобы заплакать, много не надо – грустный рекламный ролик или какие-нибудь чуваки на «Домашнем канале» выиграли бесплатный дом. Так что сейчас я уж точно не сдержусь.

Двери лифта открылись, я шагнула внутрь, вытирая слезы, заметила внутри двух медсестер. Они ласково мне улыбнулись, потом тактично отвели глаза. Явно не в первый раз такую видят.

Я уставилась на меняющиеся указатели этажей. Доехав до четвертого, почему-то не смогла сдвинуться с места. Знала: как только я ее увижу, зайду к ней в палату, я сразу окажусь в альтернативной реальности, из которой уже не сбежишь. Там каждая клеточка каждой известной мне вещи немедленно мутирует в более страшную разновидность самой себя.

Но миг не будет тянуться вечно, чтобы я разбиралась в своих чувствах.

Я вошла в палату – квадратная, малиново-бежевая. Бабуля лежала на больничной кровати с закрытыми глазами, к ней тянулся миллион трубочек. Нос и рот были накрыты маской, и я не могла разобрать, откуда доносится дребезг – у нее из груди или из прибора.

Глаза наполнились слезами. Хальмони.

Папа сидел рядом на стуле, держа бабушку за руку. Мамы не было.

– Сэм. – Папа поднял на меня усталые глаза. – Пришла.

Я вгляделась в неподвижное тело. Потянулась к другой бабушкиной руке.

– Что случилось? Она заболела?

– У нее инфаркт, лапушка.

– Что? – Голос дрогнул. – Она ж у нас здоровая.

– Ну, – папа покосился на хальмони, – на самом деле, у нее были нелады с сердцем.

Я испуганно посмотрела на него.

– Что? – Похоже, других слов у меня в словаре не осталось. – Давно?

– Уже пару лет. Просто она не хотела тебе говорить.

Я осторожно сжала руку хальмони.

– Она поправится? У людей же часто случаются сердечные приступы, верно? – Голос был едва слышен, я поглаживала мягкую ладошку хальмони. Повсюду следы от уколов; там, где вены не поддавались, проступили синяки. При виде этих мелких надругательств над ее телом я пришла в ярость.

Папа поднялся, обогнул кровать, обнял меня. Крепко. Прижал ладонь к затылку.

– Сэмми. – Так меня чаще всех называла бабушка. – Пока все не очень хорошо, но надежда есть.

Я заплакала ему в плечо. Отрицать, что все ужасно, было бессмысленно.

Я услышала размеренный перестук шагов, подняла глаза. В дверях стояла мама с двумя бумажными стаканчиками кофе в руке.

– Саманта. – Лицо ее слегка осунулось, но в целом она выглядела как всегда непроницаемо. – Добралась.

– Что сказал врач? – спросил папа совсем тихо, подходя и забирая у мамы один стаканчик.

Она бросила на меня короткий взгляд, потом снова посмотрела на папу.

– Ей сделали эту процедуру… ну, типа как закодировали сердце, чтобы оно опять заработало. Но пришлось ввести ее в кому, чтобы ограничить кровоснабжение мозга. Инфаркт обширный… – Она еще раз взглянула на меня, помедлила. – Они не могут точно сказать, выйдет она из нее или нет.

Не выйдет? Мне казалось, что мое собственное сердце сейчас выскочит из груди, глаза рыскали по маминому лицу в поисках дополнительной информации. Все ведь не так плохо, как кажется, правда? Я искала указания на то, что мне положено испугаться. Очень сильно испугаться.

Но выражение маминого лица оставалось нейтральным, что меня бесило.

– Я здесь останусь на ночь. Вы поезжайте домой. В ближайшее время она в сознание не придет, так что сидеть здесь всем вместе бессмысленно.

Я снова потянулась к руке хальмони, почувствовала прохладу ее кожи на своей теплой ладони.

– Я хочу остаться.

Они оба посмотрели на меня.

– Пожалуйста, – сказала я.

Мама покачала головой.

– Думаю, не стоит. У тебя домашние задания, а здесь ты все равно ничем не поможешь. Поезжайте домой, я вам утром сообщу новости.

– Домашние задания? – Эти неуместные слова прогремели на всю комнату. – Мам! Я хочу остаться здесь.

Тут нас отвлек громкий шум в коридоре, и через несколько секунд в палату ворвалась тетя Грейс – волосы растрепаны, лицо бледное.

– Как она? – Увидев хальмони, она сдавленно всхлипнула. Осталась стоять, зажав рот руками, в глазах слезы. Мне полегчало оттого, что хоть кто-то реагирует так же, как я. Слезы полились снова, тетя Грейс подошла, обняла меня.

Когда мы расцепились, она нагнулась, взяла хальмони за другую руку.

– Омма? Ты меня слышишь? – Она осеклась.

Тетя Грейс с хальмони были очень близки. Каждое воскресенье ездили на продуктовый рынок, вместе смотрели километрами корейские сериалы. Трений, которые были между мамой и хальмони, между бабулей и тетей Грейс не существовало.

Мама негромко рассказала, что к чему, тетя Грейс переваривала ее слова с остекленевшим взглядом. Потом спросила:

– Нужно что-то сделать? Привезти ей вещи из дома или…