Морган Монкомбл – Давай любить друг друга (страница 60)

– Перестань, перестань, перестань это говорить! – злится она. – Думаете, я идиотка? Вы все врете. Хватит лезть ко мне в голову!

Внезапно женщина замолкает и улыбается так, что у меня скручивает живот, а затем снова вдруг раздражается. Этого оказывается достаточно, чтобы все понять. Я как-то смотрела передачу об этой болезни. Двоякость чувств, абсурдные галлюцинации… О боже!

Она указывает на Лоана пальцем и говорит:

– Вон из моей головы, сказала же!

Он зажмуривается и отворачивается, как будто уже привык к такому. Но я понимаю, что ему больно, очень больно. Не знаю, что мне делать, чтобы помочь Лоану.

– Успокойся, мама! Помнишь, о чем мы с тобой говорили в прошлый раз? – говорит он спокойно и безмятежно. – Это я, Лоан. Просто Лоан. Я не причиню тебе вреда, и папа тоже.

Мать настороженно смотрит на него, и в ее взгляде мелькает сомнение. Она уже собирается что-то ему ответить, как вдруг переводит взгляд на меня. Я непроизвольно дрожу при виде ее огромных зрачков, пристально глядящих на меня, как на добычу. Лоан тоже напрягается и инстинктивно дергается в мою сторону.

– А она, кто она?

– Это моя подруга Виолетта. Она тоже ничего тебе не сделает.

Женщина смотрит на меня, а затем хмурит брови и бормочет себе под нос:

– Она хорошенькая… А если они пытаются тебя обдурить? Я знаю! Будь осторожна, не верь им!

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она говорит сама с собой. Классический пример солилоквия.

Мать Лоана подозрительно оглядывает меня с головы до ног. Мне не в чем себя упрекнуть, но под тяжестью ее взгляда я испытываю странное чувство вины.

Лоан с болью в голосе говорит:

– Я просто хочу поговорить с тобой, мама. Я даже не прикоснусь к тебе.

Он пытается успокоить ее и поднимает руки. Чтобы убедить ее, он отступает на добрый метр назад и тянет меня за собой. Женщина, кажется, почти тут же успокаивается, но продолжает меня рассматривать. Она несколько раз кивает, не знаю кому, и что-то бормочет сквозь зубы. В конце концов Лоан советует мне присесть. Я сажусь в кресло, а Лоан продолжает стоять.

– Я рад тебя видеть, – говорит он, беспокойно потирая руки. – Я недавно хотел зайти, но папа сказал, что ты прилегла отдохнуть. Сейчас тебе лучше?

– Да. Мне нужно было поспать, – спокойно отвечает она, отворачиваясь от меня. – Не могу спать по ночам.

– Почему ты не спишь по ночам? – нервничает Лоан.

– Потому что за мной следят. Если я засну, они этим воспользуются. Ты же знаешь.

Лоан не спрашивает, ни о ком она говорит, ни почему она думает, что за ней следят. Полагаю, он задавал этот вопрос уже тысячи раз. Я неподвижно сижу в кресле. Такого я не ожидала… Почему она не принимает таблетки, если ее паранойя настолько сильна?

– Никто за тобой не шпионит, мама. Это лишь невидимые страхи. Мы об этом уже говорили. Ты больна.

– Я видела их, говорю же! – восклицает мать, кажется, она вот-вот расплачется. – И я уверена, что ты один из них, поэтому и пытаешься убедить меня в обратном! Ты с ними заодно. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Они забрали моего сына, когда мне было двадцать пять… Они забрали его, я знаю, потому что в одночасье все изменилось: появился ты и стал притворяться моим ребенком! Ненавижу тебя…

Ее муж пытается ее успокоить мягким умоляющим голосом, но она отталкивает и его. Лоан никак не реагирует или старается не реагировать.

– Они поменяли моего сына на тебя! – повторяет она, указывая на него пальцем. – Ты не похож на моего сына! Мой малыш…

– Я все тот же, мама, посмотри.

Я знаю, что спорить с ней бесполезно. Если она действительно шизофреничка, убедить ее в том, что она ошибается, просто невозможно. Она слепо верит в свои галлюцинации, даже если они абсолютно бессмысленны.

– Значит, они что-то сунули тебе в голову! И просят тебя сделать то же самое со мной. Я видела их, говорю же! А она… она тут для того, чтобы обдурить меня, – добавляет она и плюет в мою сторону. – Уверена, она догадывается, о чем я думаю, – я это чувствую.

Лоан вздыхает и закрывает лицо руками. Я почему-то чувствую себя виноватой. О чем я вообще думала, когда подталкивала его приехать сюда, да еще и взяв с собой меня? Мне так жаль… Я собираюсь встать и взять его за руку, чтобы поддержать, но не успеваю сделать и шага, как вдруг его мать на меня бросается.

– Нет! – кричит Лоан.

Я чувствую, как женщина хватает меня за руку и тянет с такой силой, что я падаю, а она во все горло орет: «Верните мне моего сына, ублюдки!» Отец Лоана бросается к ней и пытается поднять с пола, но ее ногти впиваются в мою плоть, вызывая у меня болезненный стон. В этот момент я вижу в ее глазах, что она меня ненавидит, что она хочет причинить мне боль. Она, наверное, могла бы убить меня здесь и сейчас. Я в ужасе замираю на месте, стоя на коленях.

– Хватит!

Лоан вдруг изо всех сил отталкивает меня. Его мать выпускает мою руку, и я с грохотом падаю на землю. Черт! Я хватаюсь за голову – удар об пол был сильным. Я полностью дезориентирована. Лоан нависает надо мной с испуганным лицом.

– Вставай, – говорит он, кипя от ярости.

Я хватаюсь за его ладонь и встаю. Ноги дрожат, и я не понимаю, что мне следует делать. Мать Лоана пытается вырваться из объятий своего мужа и осыпает его ругательствами в перерывах между полными слез восклицаниями: «Верните мне сына!» Сцена настолько душераздирающая, что я уже не понимаю, бояться ее или жалеть.

– Уходи, – хрипит отец Лоана, – сегодня неподходящий день, я же говорил.

Лоан несколько секунд не шевелится. Еще пару мгновений он смотрит на свою мать, шепчет, вероятно, слышимое только мне «Прости», а затем поворачивается ко мне и ведет меня к двери:

– Мы уходим.

Под плач его матери мы выходим на улицу. Лоан шагает так быстро, что мне приходится бежать следом за ним, я в шоке от всего, что только что произошло. Руку жжет, но я запрещаю себе смотреть на нее. Дойдя до машины, Лоан оборачивается и бьет ногой по кузову. Я вздрагиваю, замерев на расстоянии метра от него. Он прислоняется к водительской двери и прячет лицо в ладонях.

Эта картина меня просто убивает, Я чувствую, как сжимается мое сердце. После смерти Итана вот это все Лоану точно не было нужно. Он дрожит всем телом. Я хочу помочь ему, но не знаю, что делать. Я подхожу и, упираясь голыми коленями в асфальт, обхватываю его руками. Я крепко его обнимаю, уткнувшись головой в его плечо, но он не отвечает на мои объятия. Я провожу пальцами по его волосам, пытаясь успокоить содрогания его тела.

– Все будет хорошо…

Я целую его в шею, в ухо, в щеку. Я не хочу, чтобы ему было стыдно за то, что я только что увидела, – что угодно, но только не это. Я вдруг чувствую себя такой жалкой. Я представляю, сколько раз он навещал ее и был вынужден проходить через это. В одиночку. Без меня.

– Посмотри на меня… пожалуйста…

Он колеблется, но все же отнимает руки от лица и смотрит мне прямо в глаза. И в этот момент мы будто делим боль на двоих. Это печально, почти жутко, но, несомненно, сближает нас еще сильнее. Он сидит все в той же позе, совершенно беззащитный, а я обхватываю его лицо руками.

– Ты не обязан, – шепчу я.

– Знаю, – отвечает он тихо.

Он все же немного дрожит, но не плачет, как если бы уже выплакал все слезы за последнюю неделю.

– Ей было двадцать пять, когда ей диагностировали параноидальную шизофрению. Мне было пять.

О, Лоан… Значит, я была права. Голоса в голове, галлюцинации, уверенность в том, что окружающие хотят ей навредить, непредсказуемое поведение и так далее…

– Когда я родился, мои родители были еще очень молоды, – говорит он. – Я был случайностью. Мама обожала меня, пока не заболела, а отец был слишком занят обожанием своей жены, чтобы любить меня. Я взрослел, ее болезнь прогрессировала. Когда мне было пять, у нее начался серьезный психоз. Она решила, что какие-то люди поменяли ее сына на меня. Но иногда… иногда она была собой. Когда у нее бывала ремиссия, она снова становилась любящей матерью, которая баюкала меня все первые пять лет моей жизни, – говорит он с болью в голосе и хмурясь. – Она любит меня, я знаю. Просто иногда она этого не помнит.

Эта фраза добивает меня окончательно.

– Она лечилась и вроде вернулась в норму. А потом отец потерял работу. Мама перестала принимать таблетки, и вот где она теперь.

Внезапно ему будто становится тяжело продолжать. На несколько секунд он зажмуривается, вдыхая и выдыхая, я терпеливо жду. Наши руки сплетаются, наши тела гармончно совпадают. Я подношу его ладонь к губам и нежно целую.

– Ты можешь рассказать мне все, Лоан.

Он пристально смотрит на меня. Сейчас он выглядит гораздо спокойнее, несмотря на все свои тревоги. Впервые он доверяет мне свои самые страшные секреты.

– Мне было одиннадцать, – начинает он, – обычно она просто прожигала меня взглядом и держалась подальше. Было тяжело, но я справлялся.

Я киваю, побуждая его продолжать.

– Однажды вечером после душа я зашел на кухню, чтобы спросить, что мы будем есть, мать не ответила, а когда я выходил, она швырнула мне в спину кастрюлю, в которой кипело масло.

На сей раз у меня не получается скрыть ужас. Знаю, что она больна и, следовательно, не в своем уме… но она чуть не убила своего сына! А хуже всего то, что это и была ее цель.

– Боже мой, Лоан…

– Я закричал, чувствуя, как лопается моя кожа – прямо как пузырчатая пленка. Тогда вбежал отец и, силой заперев мать в ванной, повез меня в больницу. Там он сделал вид, что у меня просто закружилась голова. И ему поверили.