Морган Мейс – Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве (страница 7)

Марк рисовал лошадей синими потому, что синий цвет заключает в себе определенную силу, своего рода вибрацию. Присущая синему «сила цвета», если это можно так назвать, была для Марка как бы врожденным качеством этого цвета вообще. Иначе говоря, Франц Марк полагал, будто синий насыщен духовными свойствами, то есть свойствами geistig. Ум, Дух, der Geist цепляется за geistig качество синего цвета и, так сказать, схватывает саму «сущность» синести, транслируя это сущностное качество — качество «холодной силы» — и увязывая эту холодную силу с внутренней природой, не-данной-в-непосредственной-очевидности и сокрытой где-то внутри лошадиной сущностью, так что лошади живут в своем мире и затем проявляют — просто своим бытийствованием в качестве лошадей — холодную силу, которая делает лошадей лошадьми.

Для Франца Марка лошадиная синесть — не визуальная истина о лошадях, а, скорее, истина глубинная и подлинная — критически значимая истина о том, что несет в мир лошадиность как таковая. Что своими картинами говорит Марк, что своими картинами он показывает — так это то, что вам не понять лошадей без понимания их сущностной синести. К слову, это не значит, что лошадей можно понять только через их синесть. Иногда Марк писал их красными или желтыми. Эти цвета отсылают и к другим истинам про лошадей и вообще лошадиность. Однако, рисуя синюю лошадь, можно показать глубинную связь лошадей с той холодной силой, которая имеет сущностное значение в одном из аспектов того, что значит быть лошадью. Поскольку же лошади обладают тем особенным качеством, что они — древние, могучие и полезные, но также гордые и чувствительные создания, поскольку у них особая стать, копыта бьют землю, а гривы развеваются на ветру — Марку кажется очевидным, что такие-то существа излучают своего рода глубинную, сущностную и корневую синесть, которую невозможно «увидеть» в качестве таковой, но нетрудно «познать» движениями ума и духа — движением Geist.

VIII. Букинистический в Филадельфии. Встреча со странным мужчиной — может быть, ангелом (или демоном). Он знакомит нас с одной книжкой. Из-за этой книжки на горизонте нарисовался Д. Г. Лоуренс — и это проблема

С тех пор, как я увлекся — можно даже сказать, стал одержим — картиной Франца Марка, известной как «Судьба животных», прошло несколько лет; я оказался в дивном и угнетающем городе Филадельфия — и, роясь на полках букинистической лавки, случайно наткнулся на одну книжку. Мое внимание привлекла обложка. Там была цветная репродукция «Судьбы животных» и дальше название: «В созерцании Апокалипсиса: живопись Франца Марка и немецкий экспрессионизм». Автор книжки — некий исследователь по имени Фредерик С. Левин. Вышла она в Icon Editions, тогда это был импринт издательства Harper & Row.

Собираясь ее купить, я принес книжку владельцу букинистической лавочки в филадельфийском закоулке; тот на мгновение поднял глаза от блокнота, куда столбцом выписывал цифры. Он одарил меня взглядом поверх очков (его глаза были почти не видны за оправой) и торжественно кивнул. Мы не обменялись ни единым словом. От его жеста прямо-таки веяло торжественностью. Был ли тот человек пророком или же ангелом? Без понятия. Заметил ли он, что за книгу я покупаю? Тоже без понятия. Существовал ли вообще тот книжный? Пожалуй.

Тот кивок от мужчины в букинистическом — мужчины, который, быть может, был вовсе не человеком, а каким-нибудь небожителем или, возможно, существом подземного мира — демоном, как выражались раньше, — кем бы или чем бы тот ни был, его кивок произвел на меня впечатление, хотя вскоре я про все это забыл. «Славно, именно эта книга тебе и нужна», — вот что, как я думаю задним числом, значил этот кивок. Потом книжка еще больше года пылилась у меня на полке. Мы неизменно противимся той судьбе, которая нам предначертана. Вот и я тоже, противясь судьбе, ту книжку продолжал игнорировать. Затем как-то раз я без всякой причины снял ее с полки. И набрел на один пассаж.

В данном пассаже профессор Левин рассказывает, как страстно Франц Марк любил рисовать животных, в частности лошадей. Профессор упоминает такие картины Марка, как «Маленькие синие лошади» и «Большие синие лошади» (обе 1911 года), затем идут «Маленькие желтые лошади» 1912-го и — как пишет Левин, «в конце концов» — «Башня синих лошадей» 1913 года. «Башня» и впрямь является высшей точкой как в плане размышлений Марка про цвет и животных, так и в плане того, что Левин зовет «апокалиптическим» напряжением в творчестве Франца Марка вообще. И это апокалиптическое напряжение имеет какое-то отношение к животным. В этой связи Левин приводит цитату из Юнга, что «животные всегда символизируют душевную сферу человека, скрытую во мраке инстинктивной жизни организма».

Далее профессор Левин приводит цитату из Д. Г. Лоуренса, а конкретно — из причудливо-любопытной книжки, которую тот написал незадолго до смерти, — книжки под названием «Апокалипсис», посвященной, по всей видимости, Откровению Иоанна Богослова. И, кстати, нельзя не отметить, что «Апокалипсис» Лоуренса — книжка действительно исключительная. Во многом она паскудная и язвительная — как и все прочие книжки Д. Г. Лоуренса, по крайней мере в той или иной степени. Без хотя бы некоторой доли паскудства Лоуренс бы не был Лоуренсом. Такую вот цену платишь за чтение Лоуренса. Приходится терпеть желчь. Мириться с уродством. Стоит оно того? Это решайте сами.

Рассуждая, о чем вообще Откровение, Лоуренс говорит, что там все сводится к такой основной идее: «Слабые и ложно-смиренные сотрут всю мирскую власть, славу и богатство с лица земли — и потом будут править они, истинно-слабые». Подозреваю, что это краткое резюме Откровения — вообще-то достаточно точное. Если формулировать так, то есть на манер Лоуренса, — звучит не так уж и круто. Но вот за это, говорит Лоуренс, и выступает сегодня религия. Она выступает за власть ложного смирения. Поэтому отчасти цель Лоуренса в «Апокалипсисе» — открыть нам глаза, насколько мышление Иоанна Патмосского (который, предположительно, и написал Откровение) — отбито-злобное, убогое и полное ресентимента.

Но конкретный предмет интереса у профессора Левина в книжке Лоуренса — не в этом. Левина интересует, что у Лоуренса (отчасти в юнговском смысле) говорится о лошадях и о том, как лошади были всегда отражением различных томлений и сил в человеческой психике:

Как конь господствовал над мышлением Тех ранних лет… Владыка определялся конем… Он — Символ господства: он сообщает владычество: он соединяет нас… С багряно-сияющим Всемогущим сил; Он есть начало даже нашей божественности во плоти. И как символ он Блуждает по сумрачным подземным лугам души.

Именно такие вот символические данности, которые описывает в вышеприведенном пассаже Д. Г. Лоуренс, и сподвигли Франца Марка — по мысли Фредерика С. Левина — рисовать лошадей. Для Марка, как утверждает Левин, лошадь символизировала все то, чем «он не был, но стремился быть».

По сути, здесь профессор Левин заявляет, что Марк рисовал животных, в частности лошадей, потому что в некоем глубинном смысле хотел быть животным, а конкретнее — конем. Говоря иначе, хотел сам прожить ту чистоту действия и инстинкта, какой определено животное состояние. Может, ему хотелось сбросить оковы цивилизации и, подобно одной из своих желтых коров, ни с того ни с сего вприпрыжку пуститься себе вниз по склону.

В письме, которое Марк отправил Марии 12 апреля 1915 года, на что-то подобное он намекает и сам. «Дух современных эпох, — пишет он, — полон тщеславия из-за идеи прогресса и слишком противен тому искусству, о котором мы грезим». Противоядие к этому упивающемуся прогрессом тщеславию современности, как пишет Марии Марк, — это «инстинкт». «Конкретно я имею в виду, — говорит он в том же письме, — тот самый инстинкт, который от человеческого жизневосприятия увел меня к чувству „животности“, к „чистому животному“». И далее Марк в письме заявляет, что «животное „чувство жизни“ укрепило во мне все хорошее».

Звучит вполне в духе как юнговских рассуждений про скрытую и животную «сферу психики», так и Лоуренса, когда в своем «Апокалипсисе» тот пишет, что конь «блуждает по сумрачным подземным лугам души». Посему Фредерик С. Левин считает, что Марк вполне себе следует по стопам Юнга и Лоуренса, то есть желает отбросить в человеке все так называемое цивилизованное — а это, по правде, в своем роде недуг — и вернуться к чему-то «животному» и «первобытному» — а это, по правде, в своем роде здоровье.

Но есть в живописи Франца Марка одна составляющая, которая этой трактовке противится. Это абстракция. Для Марка абстракция в живописи была чем-то новым и многообещающим — чем-то, что могло зародиться лишь в лоне современного в-остальном-недужного мира. И после annus mirabilis 1910–1911 годов эта абстрактная составляющая в творчестве Марка не угасает, а крепнет. Взгляните, скажем, на полотно вроде «Синих лошадей» 1911 года (оно известно еще под названием «Большие синие лошади» — Die grossen blauen Pferde). Все полотно — сплошь основные цвета, что характерно для зрелой живописи Марка. Синие лошади. Красные холмы. На горизонте — мазок-другой желтого. В плане цвета картина бескомпромиссная. Но синие лошади переданы все еще с долей натурализма. Лошади, без сомнения, геометризируются, скругляются. Они балансируют на грани чистого геометризма. Но все-таки Марк приложил немало усилий, чтобы лошади по-прежнему были похожи на лошадей. У них лошадиные гривы и лошадиные морды. Картинная плоскость здесь такова, что у синих лошадей есть все необходимое им пространство, чтобы быть лошадьми.