Морган Мейс – Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве (страница 25)

Дрожит земная твердь и гибнут деревья — ничего ли нам это не напоминает? Что еще притаилось по краям полотна Франца Марка? От какой силы дрожит земля и переламываются деревья? Разве не эту же истину запечатлел псалмопевец? Псалом 28: глас Господень над водами; Бог славы возгремел. Здесь Бог иудеев и скандинавский Бог Один почти едины. Они — Боги, что сотрясают вселенную, их явление несет с собой трепет и дивное буйство — а она делает сущее сущим.

Глас Господа силен, твердит псалмопевец, глас Господа величествен. И еще этот глас, глас Господа, творит в Псалтири нечто вполне конкретное. Глас Господа сокрушает кедры; Господь сокрушает кедры Ливанские и заставляет их скакать подобно тельцу. Здесь мы приходим к более глубокому пониманию того, почему же Франц Марк изображал несущихся вскачь коров даже еще до того, как создал «Судьбу животных». Jouissance скачущих зверей — это уже намек на причудливое оргиастическое буйство творения, созидания и разрушения, которые переплетены друг с другом столь тесно, что составляют почти единое целое. Глас, который заставляет скакать тельцов, — тот же глас Господа, что высекает пламень огня. Глас Господа потрясает пустыню; потрясает Господь пустыню Кадес.

Бытие, бытие того Бога — а он есть тот Бог, который есть и будет, — бытие этого Бога есть бытие ужасное. «Ужасное» не в том смысле, что это что-то плохое. Мы употребляет слово «ужасный» неправильно. Называем «ужасным» суп, если суп не нравится нам на вкус. Говорим, что суп ужасный. Но суп никакой не ужасный. И ужасным быть не может. Суп — это просто суп. Достоинство супа — в том, что он принадлежит к порядку вещей, которые ужасными быть не могут. Принадлежит к порядку обычных вещей мира сего, а вещи мира сего ни в себе, ни из себя не ужасные. Ужасное — то, что на горизонте, что нельзя вместить в мысль и понятие, что угрожает разъединить все то, что в остальном удерживается вместе.

Ужаснейшее — это следствие действия тех ужасных сил, что отверзли пространство мира, чтобы вообще что бы то ни было начало быть. В начале всего мироздание было вспорото — Мардуком ли, Яхве, Одином или кем-то еще, — и то была травма вспарывания и раскола, дрожания земной тверди, содрогания бытия; таково условие самой возможности бытия сущих, которые свидетельствуют ужас того, что извлекает сущих к их бытию.

Все сущее — пламенеющее страдание. Великое, неименуемое и ужасное деяние — вот условие самой возможности какого бы то ни было бытия. Вот почему Бог обязан быть Богом ужасным. Вот почему Бог обязан разодрать себя на куски. Потому что это заложено в самой Божьей природе — раздирать себя на куски и благодаря этому быть. Вытрясти в бытие землю и вытрясти в бытие кедры — так потрясти их, чтобы в самых недрах их бытия, где деревья показывают свои кольца, а животные — свои вены, было свидетельство той изначальной раны — раны, проживаемой снова и снова в ужасе вхождения в бытие, а затем исхождения из бытия прочь, снова, снова и снова; сущее с воплем исторгается из раны бытия, а затем вновь исчезает во мраке и в небытии, из которых была создана рана. Рана в зазоре бытия.

Вот что мы можем увидеть — если готовы смотреть — на том полотне, которое Франц Марк назвал «Судьба животных», которое Пауль Клее назвал «Деревья показывают свои кольца, животные — свои вены» и на обороте которого написано: «И все сущее — пламенеющее страдание». Это картина, которая едва не погибла в пожарище Великой войны — но все-таки не погибла. Картина, которая в некотором смысле сотворила собственного творца — художника, обреченного воплотить ее в жизнь; картина, которая также проводила этого художника, Франца Марка, в его последний путь — к катаклизму битвы при Вердене.

XXV. Последние рисунки. Неожиданное виде́ние. Конец

В конце письма, где он говорит о саде, Марк возвращается к теме войны. Он хочет объяснить Марии что-то насчет того, какова на самом деле война, что она значит в действительности. Он в отчаянии — вдруг она никогда не будет способна понять, что ему довелось пережить, понять по-настоящему. «Но говорю тебе, — пишет он жене, — ты не знаешь о войне ничего». Своеобразная вспышка гнева — крик человека, проживающего некий опыт, который нельзя сообщить другому. Именно эта тревога, несомненно, и есть причина того, что солдат обычно молчит, — того, что человек, переживший сражение, убийство, смерть и ужас на таком уровне, просто молча смотрит. Немота — это как бы укрытие. Лучше уж такое молчание, чем непонимание со стороны тех, кто искренне хотел бы понять, но до кого невозможно донести то, чего они сами не испытали.

Иногда видишь бывалых солдат, которые сидят вместе молча и с такой умиротворенностью, какую им незачем объяснять, — они ее понимают и знают, что окружающие понимают тоже. Подобная умиротворенность присутствует лишь среди тех, кто разделяет между собой безмолвную непостижимость того, что каждый из них заключает в себе нечто такое, что в принципе толком не выразишь. Они также существуют в модусе страдания — пламенеющего страдания, которое свойственно всему сущему, но с особенной остротой проявляется в таких людях — живых существах, дошедших до самых пределов опыта.

Сорвавшись в письме на Марию, Франц Марк берет себя в руки. Он знает, что перегнул палку. И сразу же после обвинения Марии в том, что она ничего не знает о войне, пишет такие вот строки. «Еще может быть, — пишет он, одергивая себя после гневной вспышки, — что это я не могу или не хочу видеть это как-то иначе; когда я вижу, как сражаются и умирают, я чувствую себя так, будто гляжу на природу, в которой все точно так же; но нельзя касаться ее образа близоруко, нужно искать далеко позади нее — искать тот далекий смысл, который есть единственное живое и возможное во всем этом».

Примерно в это же время, когда Марк излагал эти мысли в письме к Марии, он работал над тем, что окажется его последними тридцатью двумя произведениями изобразительного искусства, — хотя сам он этого знать не мог. Это наброски, которые Франц Марк делал уже на фронте. Рисунки в небольшом блокноте. Нарисованы они карандашом. Цвета здесь нет — лишь затенение, которого Марк добивался, управляя нажимом на карандаш и плотностью линий. Репродукции этих фронтовых рисунков Марка — в более или менее точно приближенном к блокноту карманном формате — вышли в издательстве Sieveking Verlag под названием «Наброски с поля боя». Поэтому сейчас, в начале XXI века, можно подержать в руках блокнот, пугающе схожий с тем самым, который когда-то держал в своей руке в начале XX века Франц Марк. Это его, Франца Марка, визуальное завещание. Прошло больше ста лет, но каким-то образом наши руки все еще касаются его запачканных рук солдата-художника. Наша плоть касается его плоти. Такое вот сопричастие.

Наброски эти, что очевидно, — порождение тех же ума и духа, той же руки, которые создали «Судьбу животных». Например, есть два разных рисунка, на которых Марк написал слово Streit («раздор»). На этих рисунках мы видим несколько столь же резких вторжений в картинную плоскость, какие есть на «Судьбе животных». На первый взгляд может показаться, что эти наброски — Маркова попытка отчасти абстрактно запечатлеть, как выглядит и ощущается битва. Но ничто иное в его блокноте вроде как не отсылает к реальным событиям той войны, в которой участвовал Франц Марк, даже косвенно. Наконец нам становится ясно. Франц Марк был участником Великой войны. Но уже перестал воспринимать войну в качестве таковой.

Еще мы знаем, что на протяжении скольких-то лет Франца Марка занимала идея сделать ряд «иллюстраций» к Библии. Я пишу «иллюстраций» в кавычках, потому что Марк не собирался в буквальном смысле снабжать текст иллюстрациями. Ему представлялось, что рисунки могли бы быть такими же вызывающе-авангардными, как и картины, которые он сам и его коллеги вроде Кандинского, Клее и Макке создавали перед началом войны. Ему представлялся сборник иллюстраций, который, вместо того чтобы задействовать обычный — прямолинейный и репрезентативный — подход Библий с картинками, запечатлел бы чувство и главный посыл различных библейских пассажей.

Мы также знаем, что Марку часто вспоминались начальные строки Библии — что его завораживал рассказ о творении. Знаем, что Марку хотелось образно выразить, например, такие вот строки — а это одни из первых строк, с которыми сталкивается читатель первой же главы книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Поэтому с тем же успехом можно сказать, что рисунки Марка, которые про «раздор», суть попытка облечь в визуальную форму это начальное творческое потрясение, рассечение пустоты, явление света во тьму, извержение вида в безвидность.

И вот после этих начальных этапов творения — после рассечения пустоты, явления света, установления тверди и условий для жизни — начинают появляться живые существа. Появляются киты, рыбы и летающие создания. Создания, которые появляются, извиваются, скользят, пресмыкаются и размножаются. Гиганты и создания глубин. Затем пришел черед созданий земли, которые принадлежат не пустынной глуши и не глубинам, — укрощенных и одомашненных. «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо».