Морган Мейс – Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве (страница 24)

У четверки рогачей есть имена: Даин, Двалин, Дунейр и Дуратрор. Так что в каком-то смысл Франц Марк создал картину на тему скандинавской мифологии. Поэтому «Судьба животных» — еще и портрет вот этих четырех рогачей. Это откровение четверки рогачей из скандинавских мифов, которые вгрызаются в Древо Жизни, Мировое Древо, пока вокруг них — и с их участием — разворачивается драма живых существ, драма творения.

Еще это великое древо — мировое древо по имени Иггдрасиль — связано особыми отношениями с Одином, который в скандинавской мифологии, помимо всего остального, — верховное божество и творец рода людского. Можно сказать, что еще это Бог-безумец, Бог-сумасшедший. Об этом говорит само его имя. Имя «Один» восходит к древним корням в протогерманском языковом древе. И эти корни свидетельствуют, что имя «Один» происходит от других слов, означающих «безумный», а еще «одержимый». То есть Один еще и Бог-пророк — Бог, который, подобно сивилле, пребывает на самом краю языка и рассудка.

Более того, Один — Бог одноглазый. Бог, имеющий особое исключительное отношение к ви́дению. Бог, который хочет увидеть все и немало странствует. Но просто видеть ему недостаточно. Ему хочется видеть больше, чем видишь зрительно. Хочется, чтобы его видение перестало быть просто видением, — стало видением. Рассказывают, что Один отправился к самому основанию Иггдрасиля, того самого мирового древа. Он искал Источник Судьбы, Источник Schicksal. Обуреваемый страстной одержимостью видением, Один хотел узнать, что там в источнике, — хотел заглянуть в источник. Мимир — а он страж источника и тоже воплощает судьбу — поведал Одину, что тот не сможет заглянуть в источник, если буквально не выдернет свой физический глаз из глазницы и не бросит в источник. Дабы обрести возможность заглянуть глубже — в то, что есть geistig, — ему, так сказать, придется пожертвовать органом физического видения. Придется пожертвовать зрительным видением ради духовного.

Что Один есть Бог, ассоциированный с безумием и, конкретнее, с поэзией, поскольку поэзия — это язык, отброшенный к самому краю сказуемости, здесь совершенно понятно. Безумие Бога, который пожертвовал одним глазом, чтобы видеть. Что он увидел там, в Источнике Судьбы? Бессмысленно даже пытаться как-либо это выразить. Следовательно, Одиново безумие — то же, что и сивиллино. Это безумие того, что тебе явлено находящееся за пределами выразимого. Поэтому Один есть Бог такой формы ви́дения, такого духовного всматривания, каких пытался достичь в своей картине Франц Марк.

Франц Марк бы был несказанно счастлив тоже, подобно Одину, вырвать себе один глаз из глазницы, чтобы заглянуть в Источник Судьбы — вперить свой взор в глубины того источника. Напротив, нельзя и вообразить, чтобы вырвать себе один глаз решился художник вроде Пауля Клее. Нет уж, спасибо. Паулю Клее — притом что Клее был великим художником — такое совсем ни к чему. Но величие Пауля Клее обусловлено отнюдь не желанием заглянуть в Источник Урд. Искусство, которое вглядывается в темные глубины всяких источников, Клее было неинтересно. Такого не нарисуешь, сказал бы он. Не нарисуешь того, что лежит в основе самой возможности рисовать. Это как пытаться запечатлеть момент рисования еще до того, как к нему приступил. Такого не нарисуешь, потому что такое нельзя увидеть. Я, сказал Клее (хотя и не прямо словами), нарисую это дерево. Нарисую Иггдрасиль. Я нарисую то разное, чем может быть Иггдрасиль. Нарисую разные способы, как Иггдрасиль может быть Иггдрасилем. Но идти к Источнику Урд незачем. Источник Урд — это место, которое невозможно ни показать, ни постичь, — место, где лишаешься глаза (который в конечном-то счете нужен прежде всего для ви́дения мирского) и заглядываешь в темные глубины — ради чего? Место, где лишаешься глаза, а затем и рассудка, ловишь отблеск безумия, а затем, наконец, и погибели? Вот что Клее сказал бы Францу Марку, а до кучи еще и Одину — если бы ему когда-нибудь довелось.

Ответ Франца Марка был бы таков: я устремлюсь в это место, устремлюсь к погибели и к жертвованию глаза, к безумию и утрате всего в пламени истины, что тлеет у основания древа и уводит меня того ниже — все ниже, ниже и ниже в глубины Источника Урд. Не помчался ли он, не помчался ли Франц Марк на бранное поле Вердена именно за этим — не помчался ли туда и не словил ли в итоге врезавшийся ему в череп кусок железа, не пересек ли поля смерти в Великой войне в стремлении найти наконец-то Источник Урд?

Можно представить себе Франца Марка — он в своем кителе на каком-нибудь из полей Великой войны. Он в кителе, и еще он верхом на лошади. Кстати, есть какое-то совершенство в том факте, что Первая мировая была последней войной, когда все еще использовались лошади. Древние звери. Укрощение древних зверей. И здесь же, с лошадьми рядом, — танки и пулеметы, и то, что этих древних зверей изничтожают орудиями механизации войны, составляет подлинный ужас Великой войны. Но все это — вещи настолько несовместимые, что сложить их в единую картинку очень трудно. Наручные часы в траншеях. Точный временной расчет, вычисления, инженерия. И здесь же, одновременно с этим, — солдаты верхом на древних зверях глядят на пожарище и огонь, а они — столь же древние и безграничные, сколь и все апокалипсисы с пожарищами всех времен.

Нужно отметить, что кусочек «-драсиль» в слове «Иггдрасиль» означает «конь». Еще в связи с Иггдрасилем есть такая этимология, по которой мировое древо — это также и дерево, на котором вешаются. Как вариант — потому, что к Иггдрасилю подъезжают на лошади, перекидывают через одну из его ветвей петлю, а затем пришпоривают скакуна — почти как в сцене из вестерна. Лошадь пускается вскачь из-под всадника, а тот остается болтаться на дереве. Еще и такие штуки творятся на ветвях Иггдрасиля.

А в одном из древних преданий на Иггдрасиле вешается сам Один. Бог Один вешается на древе Иггдрасиль. Один есть Бог безумия и истины — и он вешается на мировом древе. В «Старшей Эдде» мы слышим об этом из уст самого же безумного Бога. «Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей», — говорит Один. Он вешается на Иггдрасиле и так висит — девять дней и девять ночей. «Пронзенный копьем, посвященный Одину, в жертву себе же». Он, то есть Один, пронзает себя и вешается на дереве. Что же он делает там, на дереве? Зачем он туда забрался? Не смотрит ли он вниз в Источник Урд — с высоты того дерева, где повесился, зависнув между жизнью и смертью, зависнув в той серой зоне, которая ни здесь и ни там — и из которой поэтому можно что-нибудь да увидеть? Он повис на том Древе, глядя с него в Источник, ища взглядом руны — символы, которые иначе прочесть нельзя. «Взирал я на землю, — сообщает нам в „Старшей Эдде“ Один, — поднял я руны, стеная их поднял — и с дерева рухнул».

Что же поведали ему эти руны? Этого мы никогда не узнаем. Безумный Бог не может нам этого сказать — лишь намекает во всяких загадках, шифрах и рунах. Сивилла лишь знаменует. Безумие на грани выразимого связной речью может только подхватываться и передаваться новым безумием, пока окончательно не иссякнет и не угаснет. Оно передается в языке повседневной жизни подобно туману — никогда не претворяясь в сказуемость, но постоянно терзая то, что сказать можно, обещанием и посулом того, что нельзя.

Так всегда и во все времена умирал Бог — скрещивая свой путь с порогом. Иггдрасиль — это древо, на котором мы делаемся свидетелями смерти Бога — безумного Бога, приносящего себя в жертву себе же. Пресловутый Schreckross — это конь ужасный, или конь перепуганный, или конь — воплощение ужаса; это конь, который под всадником с петлею на шее. Древо жизни есть древо смерти. История об Одине и его странствиях в итоге заходит так далеко, что для нее уже нет слов. Или же есть слова, но и только. Слова в их элементарнейшей форме. Имена. Наверное, величайшая из всех историй об Одине — та, где просто перечисляешь его имена. Как заявляет в старинных песнях сам Один, «с тех пор как хожу средь людей, немало имен у меня». Древним скандинавам такое нравилось — просто брать и перечислять в своих преданиях имена Одина. Вот лишь некоторые из них:

Бивлиди Видрир Никар Никуц Оми Оски Свидрир Свидур Фьёльнир Херьян Яльк

Может, имена уже говорят достаточно — а может, и слишком много. Такая вот страсть к именованию характерна для древней литературы в целом. Список кораблей в «Илиаде». Примеров не счесть. Перечни имен в книге Бытия. Слушатели древних творений — те, кто внимал старинным преданиям, — могли часами сидеть и слушать, как перечисляются имена и названия. Они улавливали их мощь на слух. Имена людей, названия мест, названия океанов и рек, имена Божьи. Это уже был акт поклонения — простое произнесение этих имен. Величие Одина — это величие тысячи имен.

Изображение собственно Одина на «Судьбе животных» отсутствует. Но некоторые из его имен тут есть. На картине можно найти многие из его имен. В жестокой корче полотно содрогается неистовством Одина, Одиновым же проникающим ви́дением, землетрясением и гибелью древ, какими сопровождается явление Одина.

XXIV. Встреча безумной околесицы Одина с землетрясением Бога тетраграмматона