Морган Мейс – Пьяный Силен. О богах, козлах и трещинах в реальности (страница 8)

Ницше, само собой, не мог знать ни про Первую мировую или холодную войны, ни про точное направление, которое примет вся это драма после сражения при Вёрте, — но свои предчувствия у него были. Он описывает, что находился в тот период в состоянии глубокого напряжения.

Ницше пишет, что, пока книга о трагедии все еще вызревала у него в голове, он был «под стенами Меца» (можно предположить, что он имеет это в виду и буквально, и метафорически). Ницше поехал в Мец, желая присутствовать при исторических переменах. Он покинул свой горный редут и отправился прямо к воротам Меца. Он желал присутствовать при поражении Франции и узреть пробуждение германского народа. Ему не удается закончить книгу. Его разум остается в брожении и сомнениях, потому что он не уверен на сто процентов, предвещает ли его книга новую эпоху ил нет. Произойдет ли это в действительности? Высвободит ли Франко-прусская война дионисийскую орду? Ницше был все еще там, в Меце или поблизости, когда Наполеон III наконец сдался и, будучи французским императором, в какой-то мере стал узником зарождающейся Германской империи.

«Слава богу! — думает Младший Ницше. — Слава богу, что французские нытики наконец-то разбиты целиком и полностью, а поражение французских нытиков есть также и поражение того типа французского рационализма, того типа французского Просвещения, который удушает истину Диониса ложью так называемого Разума, — а это также и ложь Сократа, что так долго вводила нас в заблуждение, будто мы можем приручить жизнь, упорядочить ее и управлять ею, вместо того чтобы просто дать ей пузыриться и течь сквозь нас».

Мысль на самом деле абсолютно безумная в буквальном значении слова — но ясно, что, сидя у ворот Меца и упиваясь поражением скулящих французов, Младший Ницше искренне злорадствует над этим якобы великим поражением старого пса Сократа от рук Силена и Диониса. Наполеон III, думает Ницше, — на самом деле вовсе не Наполеон III, а Сократ, мой старый враг Сократ во французском наряде.

Французы здесь — это так, мелкая сошка, — доходит до Ницше, пока он несется из своего горного редута к славному рождению новой и более дикой Германии. Французы — это на самом деле никакие не французы, а войска Сократа, это войска Аполлона, манифестации глубочайших заблуждений жизни, да еще с ружьями. Сократ, Аполлон, французы, а еще Иисус (добавим его до кучи) — все они в сговоре с главной ложью: ложью, будто жизнь можно сделать лучше, или что у нее есть цель, или что на нее можно смотреть через призму морали, — а это и есть та главная ложь, что жизнь лучше так, а не эдак, тогда как поистине — то есть по силеновой истине — есть лишь жизнь сама по себе, которая выражает себя в славной бесцельности чистого выражения и затем рассеивается, и нет ни закона, ни цели, ни плана и вообще ничего, кроме неистового развертывания, и человек может либо неистово развертываться вместе с ней, либо жить во лжи, как великие обманщики Сократ и Христос, хотя в итоге даже без разницы, живете ли вы во лжи, ибо все это блестящее вранье Сократа, Христа Иисуса и французов — все оно будет сметено неистовым развертыванием. И вот пока Младший Ницше стоит у ворот Меца с маленькой дионисийской книжкой, которая, как гнойник, вызревает в его восхитительно воспаленном мозгу, он, хотя бы и ненадолго, приходит к убеждению (кстати, Старший и более отбитый Ницше будет об этом убеждении сожалеть) — он, Младший Ницше, приходит к убеждению, что ветер истории переменился и что великий и безжалостный германский народ сейчас воспрянет и прокатится по полям и весям с новой дионисийской истиной наперевес.

Лишь застав кульминацию Франко-прусской войны, Ницше смог успокоиться, вернуться в Альпы и дописать свою книгу. Он капельку простудился — возможно, это был легкий грипп. Но в предисловии он говорит, что заболел «на поле сражения». Он прямо так и пишет — «на поле сражения», а это значит, что даже Старший Ницше все еще лелеял фантазию, что был под Мецем, по сути, как солдат немецкой армии. Настоящие солдаты в той армии уж точно не воспринимали Ницше как участника боевых действий — но сам он, по-видимому, считал себя таковым, и не просто каким-то там участником. Он считал себя величайшим бойцом из всех — немощный Ницше на поле сражения со своей маленькой книжкой, нацеливший ее, будто мушкет, на французов и все силы исторической трусости. Короче, Ницше (по мнению самого Ницше) был единственным и неповторимым героем Франко-прусской войны. Но в итоге его никто не послушал, германский народ не стал пробуждаться, и он был вынужден написать еще несколько все более горьких вариаций на «Рождение трагедии», прежде чем окончательно и бесповоротно сойти с ума.

Все эти вещи спутывались в голове Ницше все крепче и туже: нация и книга, народ и идея, бог и козел — и старый пьяница, который плетется за ним на осле.

VIII. Все в истории взаимосвязано, и прежде всего посредством войны. А там, внутри этой истории, скрыта другая — история мира, которая для сломленных людей и неудачников. И еще: не надо шутить с Вильгельмом Молчаливым

Для Ницше Франко-прусская война была его собственной личной войной. Но в действительности есть лишь одна война, и она идет бесконечно. Можете взять эхо от выстрелов, которое разносится на месопотамских равнинах Ирака и Сирии прямо сейчас, когда я пишу это предложение, и проследить его отзвуки назад через холодную войну ко Второй мировой и к Гитлеру, который в лесу в вагоне поезда заставляет французов подписывать соглашение в отместку за Первую мировую, и затем проследовать за эхом еще дальше — вот снова Пруссия, Ницше вновь едет под стены Меца, проносятся перед глазами Наполеоновские войны, и мы опять возвращаемся к первой битве при Вёрте, где французские революционные силы потерпели серию военных поражений от сил Старого порядка.

Можете пойти и еще дальше. Можете заглянуть за Французскую революцию в тот период, когда короли из династии Бурбонов посиживали на своих тронах и затевали тут и там битвы против своих извечных врагов — дома Габсбургов. А что такое, по правде говоря, эти Габсбурги, как не силы, оставшиеся после Священной Римской империи? Все это уходит в глубь столетий. Любые малейшие интриги, войны или убийства восходят к предшествующим интригам, предшествующим формам распределения власти и могущества, к интригам и убийствам предшествующей эпохи. Можете перематывать ход истории назад и вперед как угодно, вглядываясь то в один период великой и постоянной войны, то в другой период этой бесконечной и изнурительной войны, которой нет края.

Отматывая историю из начала XVIII века в XVII-й, мы оказываемся в центре особенно гадостного периода резни и убийств, известного под довольно стерильным названием Тридцатилетняя война, которая раскинулась на чрезвычайно разрозненных и разобщенных землях людей, коих потом назовут народом Германии. Но тогда это была еще не Германия. Она придет только с Ницше и стенами Меца. Эти разрозненные земли находились во владении различных германских князей и правящих семей. Германских, но без Германии. А во Фландрии — в центре которой обретался Антверпен, — людям, жившим во время конфликтов между Бурбонами и Священными Римскими Габсбургами, приходилось подходить к выбору союзников и общению с ними особенно тщательно.

Я это все к тому, что Рубенс, подобно Ницше, жил в трудные и неспокойные времена. А что, времена бывают другими? Войны, которые отбушевали и будут еще бушевать вокруг Антверпена, просачивались в голову к Рубенсу, — совсем как Франко-прусская война просачивалась в голову к Ницше.

Отец Питера Пауля Рубенса, Ян Рубенс, был известной фигурой во Фландрии и жил во времена склок между Бурбонами и Священными Римскими Габсбургами — склок, подогретых религиозным противостоянием между теми, кто хотел следовать Риму, и теми, кто не хотел. На территориях, в остальном вроде как бывших в сфере влияния Священных Римских Габсбургов, эти религиозные материи сами по себе провоцировали множество запутанных конфликтов.

Ян Рубенс, юрист, своего рода адвокат и для Фландрии того времени (как нас уверяют) фигура обоснованно амбициозная, на местном уровне был, если так можно сказать, вовлечен в различные вопросы, обуревавшие тогда Фландрию, — а Фландрия находилась в сфере влияния Священных Римских Габсбургов и вместе с тем вдохновлялась идеями религиозной реформы, пришедшими из северных областей — голландских территорий — и с территорий будущей Северной Германии на востоке.

Здесь мы, очевидно, говорим о протестантах и папистах. Папа, как известно, католик. Фландрия стала малым плацдармом Священных Римских Габсбургов, втиснутым между владениями Бурбонов к югу и антигабсбургскими силами к северу и северо-востоку, то есть на весьма и весьма узком клочке земли между враждующими силами — протестантами и папистами.

В общем, перед субъектом, который жил во Фландрии в тот период, когда Рубенсы пытались куда-то пробиться в жизни, перед обвыкающейся во Фландрии семьей тогда стояли вопросы политики, вопросы геополитики и многолетних трений между Бурбонами и Священными Римскими Габсбургами, а еще вопросы религиозного характера — личные вопросы о том, как ты молишься Богу и за что полагаешь Церковь, — и они были вписаны в политические и географические заботы, хотя и не всегда топорно и напрямую. Тут все сложно.