Морган Мейс – Пьяный Силен. О богах, козлах и трещинах в реальности (страница 21)

XVIII. Молчание Яна Рубенса связано реальными, материальными и протяженными историческими нитями с молчанием народов моря

Мы многое знаем о мире, в котором имела смысл жизнь семейства Рубенсов. Мы можем промотать историю вперед от религиозных войн того времени и до Ницше под стенами Меца. А можем и отмотать назад. Назад мы можем отмотать еще дальше, минуя великие средневековые королевства, которые предшествовали домам Габсбургов и домам Бурбонов. Можем вернуться к моменту появления средневекового мира после распада Римской империи и еще дальше и раньше — к средиземноморскому миру, где древние империи поклонялись греческим богам вроде Диониса. Мы можем вернуться к эпохе великих героев, мифов и легенд, про которые пел Гомер. И когда мы пробегаем весь этот путь назад к тому времени, то возвращаемся к черному ящику народов моря.

Про народы моря мы ничего не знаем. Мы не знаем про них вообще ни черта, про эти народы моря — те самые, что разоряли средиземноморский мир когда-то в XIII веке до нашей эры. Единственное, что мы слышим, — это что они наступают. Потом исчезает микенская цивилизация. За ней исчезает хеттская. Потом, отступая к своим внутренним границам, обращается в бегство цивилизация египтян.

Некоторые писцы из хеттских земель (сейчас это современная Турция) рассказывают о появлении кораблей. В гавани появляется сколько-то кораблей. Черных кораблей. И полное молчание. Никто ничего не говорит. Не выдвигает никаких требований. Не обменивается посланниками. Уже ничего не поделаешь. Корабли прибывают. Затем, на следующий день, кораблей становится больше. «Завидев первый корабль — бегите», — предостерегает писец. Но куда бежать, когда вся цивилизация разодрана в клочья? Бежать уже некуда.

Нам не известно, что именно случилось после прибытия кораблей — кораблей народов моря. Все, что мы знаем, это что города начали исчезать с карты. Народы моря были создателями руин. Они словно были предтечами археологии, заброшенными назад в прошлое. Они находят цивилизацию — и закапывают ее. Закапывают под землю, чтобы ее раскопали позже, в другое время. Они ничего не строили, эти народы моря. Кажется, у них вообще не было к этому позывов. Властные и политические игры их не интересовали. У них не было ни посланников, ни вообще представителей. Они ничего не хотели. Наверное, это было невероятно — видеть прибывающие корабли и осознавать, что те люди ничего не хотят — ничего такого, что можно выразить словами. Не выдвигается никаких требований. Все просто ждут. А затем всю цивилизацию молча стирают в пыль. Сделав свое дело, народы моря закопали под землю целые цивилизации, похоронили их — чтобы затем их по крошечным фрагментам раскапывали в далеком будущем.

Нам не известно, на каком языке говорили народы моря, потому что те не оставили никаких документов. У них не было вообще ничего, кроме кораблей — которые по крайней мере один писец того времени назвал «черными». У них были черные корабли, которые теперь уже давно раскрошились в едких водах Средиземного моря. Они пришли в историю, чтобы создать руины, чтобы отменить саму историю, а затем растворились в ней сами. Они ничего не хотели, им нечего было сказать, нечего построить и нечего дать. В этой чистоте они разрушали. В этом молчании. Если хотите, чтобы народы моря заговорили, — вас ждет разочарование. Это самые последовательные люди во всей мировой истории. Неверие народов моря в историю было совершенным и тотальным. Они рушили цивилизацию не затем, чтобы поучаствовать в развитии этой самой цивилизации. Они пришли отменить историю, замять ее. В этом отношении они абсолютно последовательны. Если бы вышло так, как хотелось народам моря, истории больше бы не было. Потому-то им и нечего сказать. Не к кому обращаться. Они пришли, чтобы отменить историю. Историю можно отменить только молча. Народы моря явились в необъятном молчании — молчании достаточном, чтобы заглушить голос цивилизации, достаточном, чтобы задушить историю.

После народов моря в той части мира вообще нет истории — на долгое время. В течение одного-двух столетий после народов моря истории считай что и нет. У них получилось. Они молча приплыли на своих черных кораблях и отменили все до самого основания. Безмолвные люди с моря. Самые последовательные люди, что до сих пор когда-либо жили на этой планете.

Столетиями — вообще ничего. Пустошь. Пробел в повествовании, разрыв в исторической ткани. И затем на развалинах микенской цивилизации, стертой с лица земли народами моря, на бессмысленных грудах камней, которые были хеттской цивилизацией, стало наконец утверждаться что-то новое. Царь Мидас начал собирать цивилизацию по кусочкам. Он прознал, что реки богаты золотом, и принялся вновь расширять границы цивилизации. Он догадывался, что кое-что было утрачено; он видел древние руины. Все было стерто до самого основания народами моря, а он был жаден до старых тайн и потерянных историй. В итоге он направился в лес, потому что услыхал о Силене. Он услыхал, что этого Силена можно найти в лесу и что этот Силен обладает подлинной мудростью, что он мог бы сообщить нечто истинное о человеке и наилучшем для человека. Это нечто и отправился искать царь Мидас. После того как народы моря отменили историю, царь Мидас отправился искать Силена и древнейшие крупицы мудрости, чтобы вновь собрать все воедино.

XIX. В туманном пространстве между жизнью и смертью — пространстве, из которого говорит безмолвие, — обретается великая и безымянная мудрость

Живой ли Силен? Знаю, странный вопрос. Вполне очевидно, что он живой мужчина, каким его изображает Рубенс. Но некоторым образом он и не живой, поскольку не может умереть. Дионис — бог и вечно будет вовлечен в процесс рождения в ритуале, разрывания на части в ритуале и перерождения заново. Нет особого смысла спрашивать, живой ли Дионис, поскольку он все это превосходит. Если чем-то Дионис и является, так это самим жизненным процессом, поэтому он выше того уровня, на котором реально живут. Он глядит поверх жизни и смерти. Наверное, можно сказать, что Дионис существует. Он существует, ибо существуют жизнь и смерть. Можно взглянуть на это и так. Можно сказать, что Дионис существует и что это существование постоянно — в той мере, в какой продолжают вершиться жизнь и смерть. Пока есть существа, вовлеченные в процесс жизни и смерти, будет и Дионис.

А пока есть Дионис, будет и Силен. В этом смысле Силен существует. Его существование обусловлено существованием Диониса. Но он — не живой по-настоящему, поскольку не получает, не получит и не может получить опыт смерти. Силен нужен, чтобы заботиться о Дионисе каждый раз, когда того разрывают на части и затем он соединяется обратно как бог-ребенок. Это состояние непрерывно. Всегда, в каждое мгновение Дионис — это процесс манифестации своей природы как бога-взрослого и бога-ребенка. Он всегда разрываем на части и всегда опять соединяется вместе. И Силен всегда рядом, присматривает за этой мальчишеской природой Диониса — той его частью, которая в каждое мгновение может родиться заново. Выйти из этого процесса Силену не дано.

Чего Силен обретает больше Диониса (чье отношение к жизни — вопрос абсолютно второстепенный), так это меры жизни. Он колобродит поблизости и, кажется, проживает жизнь, без конца удовлетворяя мальчишеские потребности Диониса. Этим же, вероятно, обусловлена и бесконечная природа его усталости. Ни Тициан, ни тем более Рубенс не изображают Силена бойким дионисийцем в средоточии неистовства. Так изображают менад. Так изображают сатиров и нимф. Рубенсу было очевидно, что именно такими — бойкими, полностью вовлеченными в раздолье жизненного процесса, — следует изображать многих персонажей в кругу Диониса. Опьянение сатиров и нимф — это опьянение чрезмерности. Опьянение преизбытка. И еще ебля. Окружающее Силена пьянство отмечено хмельным самозабвением — тех-кого-сейчас-трахнут и тех-кто-будет-их-трахать.

Но Силен не таков. Его опьянение не связано с избытком или самозабвением. Его опьянение не связывает его с жизнью в том смысле, что та выражается или переливается через край. Силеново опьянение уводит его на края, в тени. Помещает его в серую зону между жизнью и смертью. Его опьянение — медленное, тяжеловесное и подернуто дымкой. Он бредет по туманно-расплывчатому пейзажу, будто где-то в потустороннем мире. По крайней мере наш пьяный Силен — существо на пороге. Можно вообразить, что он обитает в пространстве аккурат между жизнью и смертью, в месте, которое ни то ни другое и одновременно — то и другое разом.

Возможно, именно по этой причине Рубенс взглянул на полотно Тициана и избавился от Диониса вообще. То, как Дионис спрыгивает из своей повозки навстречу Ариадне — от этого за версту несет притворством. В конце концов, Дионис не бросается в реальный мир. Не бросается по-настоящему в жизнь. Не бросается навстречу любви. Да и как ему любить Ариадну? Она для него — букашка. Она уже мертва. По бесконечной мерке Диониса не успеет он моргнуть глазом — а она уже рассыпалась в прах. Беглый взгляд слева направо в дионисовой перспективе мог бы длиться и тысячелетие. Одним кивком он способен охватить все то время, за какое родится и сгинет тысяча поколений живых существ. Пока Дионис осматривает свой маникюр или дает какой-нибудь мысли сгуститься и затем раствориться у него в голове, дряхлеет и умирает целое человеческое поколение.