Морган Мейс – Пьяный Силен. О богах, козлах и трещинах в реальности (страница 19)

Из ужасной силеновой премудрости, в конце концов, следует один вывод: пожалование даром смерти для человечества — вообще-то благословение. Пребывание человека в мире конечно. Для человека существует конец бесконечного природного цикла, и этот конец обретается в смерти. Для Силена тот факт, что жизнь не имеет смысла, таков, что с ним нужно сталкиваться на ежедневной основе и вечно. Силен обречен видеть бесконечное повторение. Поэтому его откровение этой истины царю Мидасу должно быть сопряжено с некой толикой горьких раздумий. Человеческие существа могут и не осознавать, что наилучшее для них — умереть; их может ошеломить заключенная в этой мысли истина, но они все равно умрут. Смерть все равно настигнет их, каждого. Смерть неотступна. Мысль, что это и хорошо, что этого и нужно желать, может быть труднейшей из всех и такой, что оставляется без внимания подавляющим большинством человеческих существ, идущих по жизни навстречу поджидающей смерти. Но смерть все равно поджидает.

Тайное послание, скрытое в силеновой истине (которая в остальном шокирует нас и сбивает с ног) заключается в том, что это поджидающее, смерть, это поджидающее истребление — на самом деле и есть ответ. Неким образом в этой данности, в абсолютной неизбежности смерти, и состоит благо. Посему единственным возможным благом, обретаемым в бесконечном цикле жизни, является — как кажется, парадоксальным образом, — данность смерти. Изначально наилучшее, говорит Силен, — вообще никогда этого не испытывать, не оказываться брошенным в отделенность от смерти, то есть не приходить в жизнь. Но когда человек, рождаясь и приходя в жизнь, отделяется от смерти, после этого наилучшее — познать смерть, прожив жизнь.

Силен это знает лучше кого бы то ни было. Знает, поскольку может наблюдать это день ото дня. Он наблюдает бесконечный цикл жизни и очень хорошо понимает, что в относительной длине или краткости этого цикла ответов для отдельного индивида не существует. Проживешь ты чуть больше или чуть меньше — ничего не изменится. Когда речь заходит о таком вопросе, как смерть, сам факт рождения уже ставит человека перед дилеммой. Проблема смерти возникает именно из-за рождения. Поэтому в каком-то смысле наилучшее для человека — вообще не рождаться. Это устранило бы проблему как таковую. Но если уж ты родился, то входишь в боль жизни — боль, которая становится еще острее оттого, что завершается в непостижимости смерти. Великий цикл жизни и смерти, логика и цель которого заключены в самом его течении, не воспринимается как логичный и целенаправленный индивидуальными существами, на которых и лежит этот труд — жить и умирать. Но цикл жизни требует, чтобы этот труд совершался — труд жизни и умирания. Цикл жизни сохраняет смысл целого. Но делает это посредством индивидуальных смертей тех частичек, которые составляют цикл жизни. Умирать само по себе — дело скверное и пустое. Если уж ты родился, внушает Силен, то лучше всего, наверное, будет просто завершить круг, отыграть свою роль в бесконечном и непостижимом цикле жизни. Умереть.

Если хочешь найти какой-нибудь смысл, внушает Силен, то найдешь его в том, что жизнь — она ради смерти, а смерть — ради жизни. Если тебя, говорит Силен царю Мидасу, тревожит то состояние, в котором обретаешься ты как смертный, предстоящий собственной смертности, нужно взглянуть на глобальный цикл. Вот чему ты служишь. Ты служишь циклу. В служении циклу ты умрешь. Живущий, ты предназначен к смерти. Смерть — это то, навстречу чему ты неумолимо движешься. Стремись к ней, внушает Силен. Ведь ты мог бы еще и стремиться к ней. Она взывает к тебе. Призывает тебя. Ты хочешь знать, что наилучшее для тебя, живущего. Служи циклу. Вот он, перед тобой. Твоя собственная смерть ждет тебя. Стремись к ней со всех ног. И умри.

Силен умереть не может. Он тяжело переступает своими массивными ляжками, неспособный умереть. Завидует ли он царю Мидасу? Царь Мидас хотя бы может умереть — он может хотя бы восполнить цикл и устремиться навстречу смерти.

Может быть, именно поэтому Рубенс и испытывает к Силену такое сострадание. Он видит Силена во всем подобным человеку. Он видит Силена одним из нас. Силен близок смертным. Он лишен этого странного безразличия к смертности, какое наблюдаешь у прочих богов. Гляньте вот даже на Диониса, как его нарисовал Тициан, — он спрыгивает навстречу Ариадне со своей повозки. Заботы смертных это божественное существо не волнуют. Его опыт структурирован по-другому. Его невозможно понять, к нему невозможно приблизиться. Его бытие — совершенно иное. Смерть для него непостижима. А смерть — это то самое, что выстраивает человеческий опыт в самой его основе. Это механизм в самом сердце того, что значит быть человеком.

Что значит быть человеком, если не быть конечным, не терять время, не хранить воспоминания о прошлом опыте и не двигаться навстречу прекращению всякого опыта? Ничего. Для нас это непонятно. Идея бесконечного бытия — это идея бытия, которое ни за что не поймешь. Это слишком далекий опыт. Его и опытом-то не назвать.

Но Рубенс понимает Силена. Чтобы понять его, он делает из него смертного. На той картине Силен плетется как человек, обуреваемый тревогами конечности. На самом деле Силен конечности не подвержен. Он участвует в течении времени по-другому. Он из бессмертных. Но мудрость его — о конечности. Он одержим конечностью. Будет лишь небольшим преувеличением сказать, что он — бог конечности. Так его изображает Рубенс. Силен плетется и во хмелю заваливается набок — заваливается прочь из картины, неспособной его удержать, потому что он несет бремя нашей величайшей проблемы. Он взял ее на себя. Взял на себя человеческую проблему. По какой-то причине Силен решил, что проблема людей — его собственная проблема, хотя ему самому не приходится иметь дело с человеческой проблемой как таковой. Он сделал эту проблему своей.

Вот тут, как мне кажется, Силен и становится для Рубенса подобным Христу. В Силене есть отблеск Христа, потому что Силен — это бог, который стал плотью, взвалил на себя бремя смертности, бремя жить и умереть как обычный человек. Он вышагивает из картины, потому что хочет родиться в мир, чтобы испытать проблему конечности по-настоящему. Он хочет познать и испытать действительность того, как жить и умирать. Он ищет воплощения. Силеново невероятное сочувствие к царю Мидасу просвечивает даже сквозь гнев и сарказм. При всем своем отвращении к добровольным невежеству и глупости царя Мидаса Силен любит его достаточно, чтобы поведать глубочайшую известную ему истину — одну из глубочайших истин, когда-либо явленных человеку. Рубенс понимает это сочувствие. Рубенс понимает, что Силен хотел стать человеком, чтобы испытать на себе, что значит жить и умирать. Картина Рубенса написана в ответ на это сочувствие. Рубенс решил, что полюбит Силена в ответ за ту любовь, какой Силен возлюбил состояние, в котором увидел всех живых существ.

XVI. В богах, которые умирают, есть нечто особенное, они другие. Или, иными словами, истинный бог должен умереть

Зачем Силен вообще остается при Дионисе? Что это значит для бога, когда у него есть наставник, есть опекун? Силен как будто видит в Дионисе ребенка. Дионис же как будто хочет, чтобы в нем видели ребенка. На самом деле так все и есть. Дионис — это бог-ребенок. Это бог-младенец — бог, который взрослеет, умирает, перерождается, а затем проходит весь этот процесс снова и снова. Он не просто умирает — в некоторых преданиях его разрывают, растерзывают на куски. Это бог, которого убивают, а он соединяется обратно и перерождается. С другими богами такого не происходит. Другие боги появляются внезапно и затем просто есть. Или они всегда были и всегда будут. Другие олимпийцы — более постоянные и статичные.

В мистериальных обрядах, что некогда отправляли греки, воспроизводились рождение и смерть, убийство и возрождение, умерщвление и воскресение Диониса. Все это отыгрывалось в форме ритуала. Козлов там предавали мечу, но перед этим вынуждали дать свое молчаливое согласие на предстоящее умерщвление. Их заставляли задрожать или заблеять. Распорядитель обрядов обрызгивал козлов холодной водой. И козел дрожал и блеял. Древние греки считали, что это крик Диониса.

«Мы, козлы, готовы к смерти. Давайте, убейте нас».

От древних обрядов в греческих мистериальных культах ощутимо тянет человеческими жертвоприношениями. По-видимому, до козлов эти люди умерщвляли себе подобных. Чем они занимались в тех пещерах и гротах? Что там с ребенком, которого нужно разорвать на куски, чтобы он соединился обратно? Что там с гигантским котлом — трехногим котлом, бурлящим в темных и священных местах? Над этим трехногим котлом витает запах плоти. В этом котле — козел; в котле — ягненок. Есть ли там, в этом котле, что-то еще? О том, что может плавать в котле, говорить никто не желает. Об этом не говорят.

Дионис должен умереть, и Дионис должен переродиться. Такой уж он, этот бог цикла. Жизнь — это смерть, а смерть — это жизнь, и так далее, и тому подобное. В итоге убийство Диониса — это перерождение Диониса. В древние времена где-то в пещере над греческими равнинами сколько-то человек собираются вокруг дрожащего козла и распевают гимны в честь Диониса. Они пьют вино из ритуальных кубков и доводят себя до неистовства, которое окончится смертью. Животное заколют, а горячую кровь прольют на алтарь. Из человеческих уст раздадутся новые песнопения, и звук их смешается с козлиным предсмертным блеяньем. Запах, должно быть, невероятный. Запах горячей крови и человеческих тел, охваченных ужасом и возбуждением. Козлиное мясо отправляется в котел. Вскоре будет общая трапеза — совместное застолье сразу же после совместного акта убийства. Какие-то части тела мертвого животного обернут в кожу другого козла. Вот и опять бог соединяется обратно. Мертвая плоть да соделается плотью жизни вечной. Дионис — бог, после смертного рождения зашитый в бедро Зевса. Он должен родиться смертным и родиться снова — бессмертным. Он должен жить, умереть и жить вновь.