Мора Скарр – На глубине его страсти (страница 4)
— Как?
— Сей. Укромен. Ты кто? Граф? — удивлялась я.
Такую речь вообще не встретишь у нас. Хотя чего я хотела от рыбы? Он хотя бы говорить умеет. А если бы не умел? Как бы мы с ним общались? Но интересно стало.
— Я не знаю, кто такой граф, — задумался он.
— Тогда не говори сей, — буркнула я.
— Почему?
— Потому что так не говорят.
— Кто не говорит?
— Все не говорят.
Он подумал. Видно было, что делает это добросовестно.
— Я читал, — сказал он. — В книгах так пишут.
— В книгах пишут давно. Очень давно. Когда были графы.
— А когда они были?
Господи, о чём мы спорим?
— Двести лет назад. Триста. Не знаю.
— Так это недавно, — хмыкнул мужчина.
Я открыла рот. Но аргументов у меня не было. У того, для кого двести лет — недавно, нет системы координат.
— Ладно, — протянула я и решила зайти с другого бока. — Допустим. Сколько тебе лет?
— По нашему счёту пятьдесят.
— Это сколько по-нашему?
— По-вашему я молодой. Где-то как ты.
— Мне тридцать с чем-то.
— Я знаю, — сказал он.
— Откуда?
— Чувствую. Я, когда близко, слышу тебя.
Я смотрела на его синие глаза. Он не выпендривался.
— Это эмпатия, — наконец выдала я. — Так называется. То, что ты делаешь.
— Новое слово. Запомню, — улыбнулся Мирен.
Посмотрев в сторону, я обвела море глазами. Там ни кораблика.
Глава 3
— Долго мы тут? — спросила я.
— Два дня, может, три. Я тебя нёс с ночи. Дотащил под утро. Сейчас часов восемь. Течения у этого острова меняются раз в несколько суток. Пока не туда. Через два, может, три дня встанут правильно — отнесу. До твоего берега километров двадцать.
Я попыталась представить, как именно он будет меня нести. На руках, на спине, верхом на этом его хвосте. И не смогла. В голове картинка не складывалась. У меня там вообще русалок не было.
Точнее, знала, конечно. Все знают. Слышишь с детства, как про белых акул или про то, что в океане существуют большие пустые места, куда корабли не заходят, и там что-то живёт. Слышишь, что они есть. Иногда их видно. И какой-нибудь рыбак приходит в бар и говорит, что видел сегодня. А ему кто-то верит, а кто-то нет. Большинство не дослушивает.
Раз в десять лет в новостях мелькает, что у побережья такого-то опять зафиксировали… И фотография мутная, а ниже — комментарий научного консультанта.
Приморские бабки судачат об этом. У моей соседки была такая прабабка.
Главное, что я про них слышала, — что они опасные. Дикие. Не стоит приближаться. В воду рядом нельзя лезть и звать. Утопят. Они могут. Не от голода и не от злобы, а потому что чужие, и им не объяснишь, что мы не еда и не игрушка. Соседка ещё что-то добавляла: у них голос такой, что нельзя слушать, особенно на воде или ночью, потому что услышишь — пойдёшь.
Я посмотрела на Мирена.
У него голос был такой, что да. У меня от этого что-то внутри проворачивалось. Будь я в воде ночью одна, пошла бы, наверное.
Этот не утопил. Собирался отнести меня домой.
— Откуда, — наконец сказала я, — ты в курсе, что у меня есть берег? И что он там, куда встанут течения? И, пока мы это обсуждаем, откуда ты знаешь, в какую сторону вообще тащить меня?
Он повернулся ко мне не сразу. Я уже заметила, что он отвечает с задержкой. Есть у него такая привычка, между моим вопросом и репликой мужчины всегда секунда. Я сначала подумала, что он соображает, потом — что подбирает слово, а сейчас, глядя, как он чуть наклонил голову, поняла, что он, кажется, просто слушает. Меня всю.
— Ты упала с лайнера, — сказал он наконец, и сел поудобнее, как будто готовился к долгому разговору. — Он двигался к берегу. Ночью он шёл на запад, я слышал двигатель, пока тащил тебя сюда. У вас в этих краях туристов больше, чем рыбы. Я давно тут плаваю и знаю эти лайнеры наизусть. Этот — из тех, что курсируют между крупными портами и маленькими бухтами. Скорее всего, ты живёшь в одной из таких бухт. Если бы ты жила в городе — ты бы не выглядела как…
— А как я выгляжу? — удивилась я.
— У тебя въелась глина под ногти. И руки человека, который копается в земле. У городских такого нет. И ты, когда упала, не сразу испугалась моря. Ты испугалась воды только под ней. Это говорит о том, что ты с морем на «ты». Я тебя отнесу, куда покажешь, на сколько-то километров расхождения у меня хватит чутья. А если не угадаем — выйдешь на берег и разберёшься.
Это была самая длинная связная речь, которую я от него услышала за всё утро. В ней не проскользнуло старинных словечек. Когда ему надо что-то объяснить, он делал по-человечески. Графом становился, когда хотел.
И ещё. Чёрт! Глина под ногтями. Это царапнуло. Я не помнила, когда последний раз делала маникюр. У меня под левым большим ногтем должна была быть глина с того гортензиевого горшка, который я переваливала позавчера. То есть он это рассмотрел и запомнил, пока тащил меня от лайнера до острова в воде. У него была память на детали. Это полезно знать.
— А если я тебе врала, — прошептала я, — что я с берега. Вдруг меня кто-то ждёт. Или я убегаю от полиции.
— Ты не убегаешь от полиции, — сказал он негромко.
Подтянув колени, я обхватила их и попробовала завернуть вопрос иначе.
— Хорошо. Тогда давай так. Раз ты чувствуешь меня или слышишь — слушай, ладно. Я смирилась. Можешь себе ощущать сколько угодно. Но вслух ничего не говори. Не хочу слышать в твоём пересказе то, что у меня в голове. Это бесит.
Он подумал над этим довольно долго. Видно было, что ему предложили правило, и он его примеряет. У него на лбу даже образовалась морщинка между бровями.
— Договорились, — наконец к чему-то пришёл он, когда шестерёнки в голове докрутились. — Не озвучивать. Я постараюсь. Иногда буду забывать. Я недавно с людьми.
— Насколько недавно?
— Никогда раньше не встречал, — улыбнулся Мирен. — То есть видел с кораблей, издалека. И они затопленные. С живыми — ты первая.
Я представила его на затопленном корабле, и меня передёрнуло. Он это, конечно, услышал. Но, слава богам, не озвучил.
— Тогда ты давай уж постарайся, — осмелела я.
— Хорошо.
Подняв руку, я щёлкнула пальцами. Между ними вылезла рыжая искра размером с ноготь. Подержалась полсекунды и потухла, оставив запах серы и чувство, будто я подняла мизинцем чугунный котелок.
Мирен подался ко мне всем корпусом так, что я чуть не отшатнулась.
— Это что было? — спросил, и в голосе у него прозвучал неподдельный, детский, абсолютно открытый восторг.
— Это магия, — ответила я. — У меня огонь. Дома в нормальных условиях, с амулетом, я могу зажечь плиту щелчком, разогреть чашку, развести костёр из мокрых веток. Сейчас амулет лежит в коробке для украшений у меня в спальне, в полутора тысячах километров отсюда, потому что я, идиотка, побоялась потерять его в круизе. Поэтому всё, что осталось, — вот это. Искра.
— Покажи ещё раз.
Я снова щёлкнула пальцами. Искра выскочила и потухла. Мирен смотрел на это, как на фокус. А мне нравилось его искреннее любопытство, и я повторила третий раз — уже скорее для него, чем для себя. Глаза у мужчины стали ещё круглее.