Мор Йокаи – Призрак в Лубло (страница 94)
— Мамаша, хочу мириться! — сказал Андриш и принялся обнимать мать. — Хочу мириться со своей судьбой, а это не делается без вина…
Затем бросился к первой скрипке.
— Лади! Давай-ка, дорогой Лацика, сыграй мне такую песню, о которой ты никогда еще не слышал. Деньги мои, и, значит, я приказываю!.. Играй, да не какую-нибудь, а русскую песню, — сказал он немного погодя и начал насвистывать мотив.
Цыган-скрипач тихо подыгрывал, подбирая мелодию, и протяжная, грустная песня поплыла по комнатушке, неся с собой чужие вкусы, чужие чувства, чужие ароматы!
Для домочадцев и цыган она была странной и необычной, но Андриша песня брала за сердце, и здоровенный парень вдруг ни с того ни с сего рухнул на стол и зарыдал в голос.
Все растроганно смотрели на Андриша. Жужика подошла к брату и принялась гладить его по голове.
— Эту песню даже сынок мой напевал, — проговорил Андриш и вновь разразился еще более горькими рыданиями.
— Не печалься, Андришка, — сказал ему цыган, — я вот поговорю с господином главным нотариусом, и мы привезем тебе жену вместе с сыном.
Андриш завопил:
— Ее не надо… Жены не надо, только сына.
Наступила мучительная тишина.
— Ты не любил ее? — спросила Жужика.
Андриш промолчал.
— Любил, — буркнул он погодя, — очень даже любил, да и теперь люблю. Но она жила и думала не по-венгерски, — только скопидомничала. Жизнь с ней была мне настоящим адом… Матушка, она не понимала меня.
— Она была русской, сынок.
— Не русской. Она была моей женой! Ей следовало то же чувствовать, что я чувствую! Думать так, как я думаю!.. Как вы, мамаша… Но коли я говорил «белое», она говорила «черное»… Руки на себя готова была наложить, если я возражал.
— Ну и пусть ее!
Андриш замолчал.
— Потому я вернулся, матушка моя дорогая, что должен был бежать от жены. А не то с ума сошел бы…
— Что поделаешь, сынок, сердце, оно-то и вернуло тебя к родителям!
— Сердце вернуло, мама, но нужно было спасаться от жены. Мамаша, до самой смерти все буду оплакивать ее… Играй, играй… Да не то! Не венгерскую! А ту, русскую, которую я насвистывал…
Он снова закрыл лицо руками и принялся плакать.
Тем временем отрылась дверь и в комнату вошел Йошка.
Он начал было извиняться, но тут же с удивлением уставился на цыган, на плачущего Андриша, на курящего трубку Пала Хитвеша и на неподвижные, с ужасом устремленные на него глаза Жужики.
Появление Йошки всех смутило. Мать оторопела и отвернулась, отец опустил голову, Жужика словно застыла.
Только Андриш по-прежнему распевал русскую песню.
Йошка почувствовал, какова атмосфера в доме, и заговорил извиняющимся тоном:
— На рассвете ко мне заглянул господин Йона, пришлось пойти с ним на хутор… только вот сейчас вернулся.
С этими словами он подсел к Жужике, на ее же стул, как обычно.
В комнате воцарилась леденящая тишина. Даже Андриш и тот умолк; он совсем загоревал.
— На какой хутор? — резко спросила старуха, сидевшая на лежанке спиной к остальным.
Йошка от резкого тона смутился.
Его тоже охватило общее настроение, и он грубо ответил:
— На хутор Мароти.
Все посмотрели на парня. Даже Жужика и та отпрянула от него, как от заразного больного, которого следует сторониться. Так, значит, это правда?
Старуха встала и стремительно вышла на середину комнаты.
— Послушайте, господин Дарабош! Вот что я хочу сказать. Мне известно, что вы были на хуторе Мароти, но это нам безразлично, господин Дарабош. Наша дочь — бедная девушка, она пара бедному человеку. Мы не желаем, чтобы ваши родители потом попрекали нас.
Йошка побледнел, немного помешкал, но никто не пришел ему на помощь. Он взглянул на старого Пала Хитвеша, продолжавшего упорно пыхтеть трубкой; на Андриша, который не то слышал, не то нет, погруженный в свое горе; на Жужику, сидевшую, опустив голову, на кончике стула.
Все вокруг поплыло у него перед глазами. Он поднял кулак, как бы собираясь стукнуть то ли себя, то ли кого другого.
— Ну, тогда бог с вами, тетушка.
Старуха поспешно ответила:
— Бог с вами, господин Дарабош.
И Йошка ушел как ошпаренный пес. Цыгане, вылупив от удивления глаза, заиграли марш Ракоци.
16
«Разрази господь всех старух, какие только есть на свете, — ругался Йошка на своем грубом дебреценском наречии. — Мало мне воевать со своей матерью да бабкой, — ведь стоит лишь прийти домой, как даже ад кажется раем! А тут еще чужая мать набрасывается на меня, как тигрица!»
Он ужасно рассердился, ему противно было даже вспоминать обо всем этом знакомстве. Лицо его горело, глаза налились слезами, и несказанно хотелось излить на ком-нибудь, свой гнев. В конце концов он не сопляк какой-нибудь, над которым можно так издеваться!
Но вокруг не было никого, кроме знакомого старого возницы, почтенного Калаи, который среди ночи застрял в песке и изо всех сил стегал свою единственную худющую клячу.
— Зачем вы обижаете эту несчастную скотину?
Старик остановился, посмотрел на него и с присвистом вздохнул:
— А ты чего ее жалеешь? — сказал он. — Все равно послезавтра с нее сдерут фрак! — С этими словами он снова принялся понукать лошаденку. — Н-о-о, чтоб тебе лопнуть! Пусть уж отдохнет, что ли?..
И он дал бедняжке немного перевести дух.
Йошка некоторое время молча смотрел, а потом сказал:
— А ну-ка, давайте приподнимем телегу!
Он взял заступ, сунул его в руки старику, сам тоже схватил шест, и они вдвоем уперлись плечами в колеса.
Мало-помалу те подались вперед и выкатились на небольшой холмик.
— Но-о! — заорал возница, и лошадь зашагала с тяжелой поклажей по песчаной дороге. — Буду я ей еще помощников держать! Небось не поп. Для того она и лошадь, чтобы тянуть!
А у Йошки неожиданно стало легко и тепло на сердце.
Как издеваются, как обижают его женщины! А ведь он человек, не животное, чтобы так на нем ездить.
Но, если он добрый человек, почему ему не верят?..
Если он желает добра, почему им этого мало?.. Чего от него хотят? Она ведь бедная девушка, у которой ничего нет за душой… да она вместе с отцом и матерью не стоит ни… словом, неимущая, голь перекатная, — так что же они еще привередничают?.. Думают, он настолько влюблен, что позволит теперь веревки из него вить? Хотят запрячь его, как почтенный Калаи свою клячу, и вместо того чтобы выслушать да поговорить, набрасываются на него с кнутом и палкой. Разве так можно? Какой же выйдет из этого брак? Разве затем идет человек из своей семьи в другую, чтобы там очутиться еще в большем рабстве?. Но ведь если своим родителям человек и прощает кое-что, сможет ли он простить чужим? Пусть даже они родители его любимой?
Глаза его горели, в висках стучало, а он все шел и шел вперед, сам не зная куда.
Нехорошо это, не для него эта девушка: слишком она гордая, слишком жестокая.
Она отлично знает, что красива; очень легко умеет вступать в разговор с мужчинами. Богато одевается, обращает на себя внимание.
Она создана на утеху людям, а не для супружеской жизни; ей бы украшением мира быть, а не счастливой спутницей бедного парня.
Всякий раз, встречаясь, бывая вместе, они обязательно портят друг другу настроение. Никогда не выпадало ему такого доброго, кроткого счастья, когда девушка старается угодить любимому человеку, обрадовать его, жить с ним одними мыслями, трудиться ради него. «Да пропади ты пропадом!.. Бог с тобой, Жужика! Разве годится в жены такая девушка, которая подобные вещи говорит? Такая гордячка! И это вместо того, чтобы в ужасе припасть к груди своего избранного, когда ему грозит опасность? Чего она хочет? Сломить его и запрячь в ярмо? Ну, так она глубоко ошибается, если так думает. Не перевелась еще на свете мужская гордость.