Мор Йокаи – Призрак в Лубло (страница 84)
И Жужика тут же убежала.
У Йошки снова кровь прилила к голове: как легко и охотно она расстается с ним!
Он долго смотрел вслед девушке, пока не остыл настолько, что смог спокойно думать.
— Не знаю, — проворчал он. — Я сойду с ума от всех этих выкрутасов! Я не выдержу: вот брошусь на тебя, Жужика, и вопьюсь в тебя зубами… Я и сейчас еще слышу твой голос… так и звучит в ушах…
И он все смотрел и смотрел на маленький пустой дворик. Но вот кто-то появился на улице. Йошке не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел его здесь стоящим как истукан — ни за что на свете! — и он пошел, грузно ступая своими тяжелыми сапогами… Как странно: ему казалось, будто сапоги, чудо-сапоги шли вместе с ним…
Он закрыл глаза и, погрузившись в раздумье, бормотал, как пьяный:
— Ты неотступно здесь, со мной, Жужика, моя Жужика… Ну, не мучай же меня… Я бешеная собака, я перегрызу тебе горло, я разорву тебя в клочья… Не пойду я больше за тобой, пока ты сама не заголосишь из-за меня.
Он тяжело вздохнул и еще ниже опустил голову.
И снова шел, шел, сам не зная куда; кости его ломило, словно по ним пробегал огонь, руки сжимались в кулаки с такой силой, что ногти впивались глубоко в ладони.
Вот он мысленно поймал девушку и там же, на улице, поверг в прах и принялся топтать…
— Эй! — окликнул его чей-то голос.
Словно вырванный из ада, прямо из пекла, Йошка встрепенулся.
Это был отец.
— Нет, вы посмотрите на этого щенка, — полушутливо бросил отец из-за забора, — даже отца родного не признает! А ну-ка, сынок, поди сюда и покопай вместо меня, а то мне нужно идти на мельницу.
Йошка был рад такой легкой и приятной работе.
Взявшись за лопату, он вонзил ее в землю и принялся копать, копать остервенело, без передышки. Отец, возвратившись под вечер, так и ахнул:
— Ой, сынок! Что ты наделал! Я потерял на этом целую поденную..
Йошка вскопал такую полосу, на которой отец проработал бы добрых два дня.
Но Йошку это мало трогало. Он глубоко вздохнул, словно освобождаясь от усталости.
— Я взбесившийся волк! — бормотал он, снова устремляясь вперед. — Я грызу только эту девушку, все мое тело отравлено… О, ей следовало бы остерегаться меня! Я сойду с ума, если не выплачусь у нее в объятиях…
И вдруг он прямо взревел:
— А-а-а! А если это пройдет?! Если меня не ждет ничего, кроме позора и презрения?
Йошка зарыдал.
— Жужика! Я чувствую, что ты чиста и честна… Так не люби же никого другого, милая, добрая моя голубка, радость моя единственная, только меня!
8
Дни шли чередой, один за другим, так что никто уже не различал их даже по названиям. Как странно, что время разбито на годы и недели, вместо того чтобы соизмеряться с возрастом человека и событиями его жизни.
Вечером, когда зажигали лампу, в маленьком домике собиралось столько народу, словно на свадьбу.
Следом за Йошкой вошла его младшая сестра, Жофи. В войну она овдовела, то есть осталась одна с дочкой, малюткой Жофи. А это было большой бедой, потому что она не была повенчана; поэтому всем говорили, что муж погиб на войне, хотя он вовсе не погиб, даже в солдатах не служил, а был сыном богатого хозяина и жил здесь же, на Порослайской улице, и часто проезжал по ней на бричке.
Более того, он уже и женился. А Жофи оказалась навечно привязанной к дому и выполняла всякую домашнюю работу, заботясь о мужчинах, ожесточенная и усталая, проклиная свою судьбу.
Но маленькая девочка была очень славненькой, и вся семья баловала ее.
— Что ты там жуешь, а? — спросил дед из постели, ибо у старика вошло в привычку, как придет, сразу же ложиться.
— Ковбацу!
— Колбасу! Нет, вы посмотрите только на эту разбойницу: жует сухую колбасу!
Дед взял девочку и поставил себе на живот.
— А ну-ка, станцуй разок, станцуй, куколка, станцуй!
Все с умилением смотрели на игру деда с внучкой.
Вообще шум и галдеж, как на толкучке, были в этом доме обычным явлением.
Йошка тихо вошел и остановился у двери. Повесив на гвоздь шляпу, он снял куртку и пошел умываться.
Помывшись, Йошка снова вошел в комнату. Ему было не по себе. Он был словно не в своей тарелке. Как он умел, бывало, возиться, играть со своими братишками! Ведь он был самым старшим, так что им приходилось слушаться его, а не то он отвешивал им подзатыльники. Но теперь они могли прыгать себе и шалить сколько угодно.
Теперь у него были другие думы, другие заботы.
Вчера у него вышла целая история с Жужикой: девушка пожелала доехать на трамвае до железной дороги, потом обратно, а когда доберутся до Большого леса, пойти гулять под сенью деревьев.
Йошке не понравилось такое предложение: и где только она выучилась этому? К тому же у него случайно не оказалось с собой ни одного крейцера, и ему не на что было даже купить билеты. А ведь там пришлось бы угощать девушку хоть солеными рогаликами да еще сниматься у фотографа… Но на что? Теперь, когда он жил одной лишь любовью, у него не было заработка. Но девушке-то этого не скажешь! Упаси господи, чтобы женщина узнала, что у ее кавалера нет денег!
Поэтому он почел за лучшее слукавить.
— Нет, не пойду я с тобой в лес, Жужи.
Девушка так и замерла.
— Не пойдешь?
— Нет!.. Чтобы ты сравнивала меня бог знает с каким-то своим старым возлюбленным!.. Нет, не пойду я…
— Я знала это, — тихо проговорила девушка.
— С кем была ты в лесу?
Жужика долго молчала.
— С Эндре Багошем?
— Да.
Йошке уже все рассказали девушки Эрдеи, и он был спокоен, потому что парень с тех пор успел уже жениться.
Они молчали, молчали, а в обоих что-то гулко стучало.
— Ну, и как, хорошо было?
— Хорошо, — ответила девушка и опустила глаза. — Мы даже на лодке катались, — еле слышно добавила она.
— В Большом лесу?
— На пруду.
Йошка нахмурился. Черт побери этих проклятых кавалеров, как они умеют пускать пыль в глаза! Ему бы никогда не пришло что-нибудь подобное в голову. У него в сердце записано лишь: любить и работать.
Тогда они не очень-то хорошо расстались, потому что ему все же было стыдно за свою неуступчивость, подоплекой которой была такая низменная причина, как бедность. Молодой Багош по сравнению с ним — богатый парень, особенно теперь, когда он выгодно женился.
Уже второй раз он так поступил с девушкой, так покуражился. Первый раз он не пришел на свидание. Они договорились встретиться в пять часов пополудни на рыночной площади под часами. Он не смог прийти, потому что заболела мать и он должен был находиться подле нее.
Он сидел как на иголках и все же не мог оставить свою единственную добрую матушку, хотя всеми мыслями рвался к девушке. А та ждала, ждала его, сгорая от стыда; ей казалось, что все торговки и прохожие смотрели на нее.
Когда же Йошка освободился и прибежал на место встречи, там никого уже и в помине не было, только прохладный темный вечер встретил его.
Он тоже разозлился и решил ждать; он ждал и напевал: