Мор Йокаи – Призрак в Лубло (страница 77)
— А я и тогда не уйду оттуда.
— Почему?
— Дядюшка Эштан сказал, что я и после буду работать наверху, потому что я лучше подаю ему под руку снопы.
Парень промолчал.
— А ты хуже подавай ему.
Жужика залилась смехом.
— Еще чего не хватало! Чтобы он отругал меня?
— Значит, ты хочешь быть там?
— Да, хочу.
— Что ж, там лучше?
— Лучше.
— Ну, и оставайся… важность-то какая!.
Но девушка нимало не горевала, что Йошка злится. Она повернулась к нему спиной и принялась что-то напевать, хотя это случалось с нею не часто. Сев на пшеничный сноп, Жужика откинулась назад и стала смотреть на небо. К ней подошел подавальщик дядюшка Эштан и уселся рядом с девушкой.
— Хороший денек выдался, лишь бы и дальше так шло. Вот только небо ненадежное — к дождю дело идет; не сегодня, так завтра хлынет…
У Йошки потемнело в глазах. Как это можно? Значит, эту девушку может обнимать всякий, кому только заблагорассудится?! Вся кровь отлила у него от лица; он побледнел, ноги подкашивались.
Йошка не слышал ни одного слова, он не знал, о чем они говорили, — с него было достаточно и того, что старшой, этот худощавый, остроносый человек с буро-красной кожей, позволяет себе так запросто садиться подле Жужики, будто она была его зазнобой. Положив руку девушке на талию и заглядывая ей в глаза, он тихо беседовал с ней.
И Жужика даже не пошевелилась, не испугалась, словно так и надо.
Йошка не сознавал, что с ним происходит, но взглядом он невольно отыскивал нож или топор, перед глазами залегла плотная полоса тумана, а на виске часто-часто забилась жилка.
Дядюшка Эштан ушел — его позвали; в этот момент мимо проходил господин механик и тоже остановился перед Жужикой.
— Ну, малютка, хорошо работается наверху?
— Хорошо.
— Ну и прекрасно.
— А если будет дождь, нам все равно заплатят?
— Ну еще бы, оплата поденная: шесть дней рабочих, седьмой в придачу.
— Тогда мы забастуем.
Механик даже глаза вытаращил.
— Ай-ай-ай, Жужика! Ну и язычок у тебя! Я ведь человек справедливый. Однако либо мы работаем, как издольщики, либо нет!
Сказав это, он ущипнул девушку за щеку. Йошка совсем помрачнел и поплелся прочь, шатаясь как в тумане.
Ему хотелось сейчас же, сию минуту умереть. Стоит ли жить, если девушке нужен еще и другой, и он есть, этот другой…
Дьявольски распутная девчонка! Впрочем, разве мало ругал он перед приятелями и ее, да и вообще всех девушек!
Но где-то в глубине души он верил: все это только пустые разговоры, почти богохульство. Жужика другая, Жужика — ангел, Жужика любит только его…
Он забрел уже далеко, но чем больше удалялся, тем сильнее сжималось его сердце. Словно какой-то невидимой нитью был привязан к девушке: и чем дальше он уходил, тем сильнее натягивалась нить, врезаясь ему в сердце, разрывая его на части.
Он стал утешать себя, врачевать свою рану. Боже ты мой, ведь это же девушка! И притом красивая девушка…
Для того она и девушка, чтобы всем нравиться. Испокон веков повелось так, что за девчатами все ухаживают. А он и знаком-то с ней каких-нибудь два-три дня всего, а уже хочет быть единственным?!.. Но кто ухаживает за ней, кто они?.. Этот старик — старшой бригады? Так он ведь всех девушек тискает — беды в том нет. Или еще механик?. Ну, этот-то здесь хозяин, и Жужика заступалась перед ним за всех них… Наоборот, молодчина она, не растерялась… верно говорила…
Однако постепенно его все больше охватывало чувство горечи. Да, ничего плохого не случилось; да, конечно. И все же лучше бы ничего этого не было… Просто вот так вдруг, сразу и — ничего, ничего больше!.. Боже мой, он не смог бы даже смотреть на другую девушку, для него и не существует никого, кроме нее, словно весь свет на ней клином сошелся. Так пусть же и у Жужики не будет никого другого, никакого парня… Глубокая грусть бередила его душу: лучше бы вовремя бежать. Он заранее предчувствовал страшные муки… Но бежать уже было нельзя.
Нельзя! Казалось, к сердцу его был привязан какой-то шнур, и он тянул, тянул его назад. Несказанное томление обуревало Йошку; каждое мгновение он жаждал видеть девушку, мечтал о ней, боялся хоть на минуту выпустить ее из виду… Он еще не знал, что это, но весь трепетал от какого-то огромного чудесного чувства: голос девушки звучал для него, как сладостная музыка, заставляя сердце учащенно биться. Смелые слова ее будоражили его: он сам никогда бы не рискнул разговаривать так дерзко с кем бы то ни было; он не переставал изумляться тому, как занозисто умела поддразнивать эта милая девушка. Она никого не боялась, ничто не страшило ее, зато сама обжигала, как огонь; и в ее присутствии человек невольно краснел, словно опаленный излучаемым ею жаром.
О, Йошка уже жалел, отчаянно жалел об упущенных минутах: какой же он глупец, что убежал!
Впрочем, он не успел далеко уйти в степь; повернув на жнивье, он поспешно, чуть ли не бегом, вернулся обратно.
Кругом в вечернем сумраке стрекотали кузнечики, и Йошка испугался, что не разыщет Жужику, если она уже ушла туда, где спали ее подружки…
Хороша была машина возле стога, хороша была эта странная жизнь в бескрайней степи!..
Девушки нигде не было; куда бы он ни посмотрел, кругом расстилались черные поля, необъятные, как море. С помутившейся головой и почти уже не надеясь, Йошка жадно искал глазами Жужику.
Что же все-таки происходит, что с ним? Он словно в путы какие попал, и ему захотелось освободиться от них.
Йошка шумно вздохнул; с деланной грубостью он защищался от самого себя: черт возьми! Ведь не одна только эта девушка на свете! Да и у него их все шесть наберется.
Ему стало полегче, и, присоединившись к парням, он весь вечер поносил с ними девушек.
«Ох, и задрала же ты нос! — ворчал он про себя, — Ну, да на меня ты сверху вниз смотреть не будешь…»
В ту же ночь он договорился со своим приятелем-скирдовальщиком, который очень хотел спуститься к машине — из-за одной девушки, работавшей на подноске, — и они поменялись местами. На другой день утром Йошка уже с высоты скирды смотрел вниз на девушку и на машину, которая потеряла теперь в его глазах свой грозный авторитет, стала казаться меньше, а люди кружились вокруг нее, словно суслики.
Йошка помахал Жужике рукой и увидел, что она смеется; ее красивые ровные белые зубы так и сверкали. Он тоже засмеялся, но сердце его снова заколотилось. Он готов был ринуться вниз головой со стога; ему даже показалось, будто за спиной вырастают крылья, и, стоит захотеть, он полетит туда, куда пожелает, — полетит к девушке, в ее объятия, сядет к ней на ладошку, как маленькая птаха. Но Жужике было сейчас не до шуток — подошла ее очередь сбрасывать свои десять мешков: сначала это делает одна, потом — другая, а первая тем временем отдыхает; тут-то и можно с ней немного побалагурить.
— Ты бы хоть посматривала иногда сюда, — просил Йошка.
— Ну да, посматривать! Зазеваюсь — и в машину.
Однако поговорить толком не удалось, так как старшой прикрикнул на них:
— Я вот шугану вас сейчас отсюда!
Жужика тут же уткнулась носиком в косынку — не дай бог, ославят ее из-за этого парня.
— Я пока что не открывал на своей машине танцверанду, — буркнул старшой и с такой злостью начал бросать снопы в машину, что даже она по-своему заворчала на Жужику…
Последние дни небо было в тучах, и однажды после полудня полил дождь.
Люди быстро навели порядок, прикрыли все, что нужно было, и сами укрылись в сарай от дождя.
Была там большая овчарня, пустая, но такая вонючая, что тот, кто заходил в нее, тотчас же пропитывался запахом овчины. Здесь они провели целую неделю. Вообще говоря, это было хорошее, милое время; среди стариков нашелся мастер играть на дудке, а среди парней на цитре, так что молодежь целыми днями танцевала и ничуть не сетовала на недельный дождь, который совсем свел с ума механика.
Несказанно хорошие были эти дни! С утра до ночи все только и знали что ели, пили и веселились. Йошку, что называется, на аркане нельзя было оттащить от Жужики; глаза его только на нее и смотрели, на сердце все время было тепло, и благоговение переполняло душу; весь мир казался ему невыразимо прекрасным, — само присутствие девушки делало все вокруг красивым и благоухающим.
И у нее глаза искрились от какого-то таинственного огня; то, что началось, как легкая игра, грозило превратиться в серьезную опасность. Кошечка только-только показала коготки, но тут же испугалась, что попалась сама, и, кто знает, сумеет ли высвободиться.
Это было очень, очень счастливое время. У них уже было свое собственное гнездышко, около одной из кормушек; оно напоминало отдельную маленькую комнатку.
Каждый парень устроил и украсил уголок для своей девушки, но их уголок был самым прелестным. Йошке уже казалось даже, что это был его дом, а он сам — хозяин в нем.
Как-то раз, в самые интимные минуты, к ним сунулся один парень, некто Петери.
— Можно?
— Вам-то? Конечно! — воскликнула Жужика.
У Йошки сузились глаза. Ему не понравилось, что девушка так непринужденно, почти развязно обращалась с незнакомым парнем, даже меньше стесняясь, чем с ним. А этот здоровый долговязый парень, шваб, при ее словах даже шлепнул себя по ляжкам.
— Вот спасипа, так спасипа! — закричал он, и зубы его хищно сверкнули.