Moon Sail – Дышать воспоминаниями. Том I (страница 3)

Но в последнее время руки давно не тянулись к холсту.

И вот дождь тихо стучал по стеклу, камин мягко шептал жаром,

а я стоял и подумал: прекрасный момент.

Момент прикоснуться к холсту, дать ему ощутить, о ком сейчас думает моё сердце.

Я взял кисть. Комната будто притихла, давая место новому началу.

Я начал с глаз – с того, что первым зацепило меня в ней. Пытался поймать не цвет, а взгляд: уверенный, чуть насмешливый, но в глубине – тёплый. Пара лёгких мазков – и уже казалось, будто она следит за тем, что я делаю.

Радужку писал осторожно. Зелень не должна была быть кричащей – напротив, она хранила спокойствие, которое она так часто выдаёт за безразличие.

Несколько штрихов у уголков век – лёгкая улыбка. Та самая, с которой она отвечает на шутки, даже когда пытается делать вид, что не особенно впечатлена.

Я продолжил работать – линия лица шла мягко, будто не хотел её спугнуть. Каждый изгиб – как воспоминание о том дне, когда она впервые сказала моё имя.

Щёки я обозначил лишь тенью – чуть теплее остальных оттенков. В них не было загадки, только то, что обычно прячут: смущение и честность.

К губам подошёл позже всего. Долго вертел кисть в пальцах, будто выбирая слова перед важным признанием. Сделал их мягкими, живыми – без театрального блеска.

С волосами было проще: они всегда жили сами по себе. Пара движений – и свет подхватил их так, как это сделал бы ветер.

Фон я оставил почти пустым. Пусть зритель смотрит на неё – не на её ореол.

Когда всё было закончено, я отступил. И на мгновение забыл дышать.

Она смотрела на меня с холста. Не идеально. Не надуманно.

Просто – как живая.

В дверь постучали. Я торопливо вытер руки о старую тряпку:

– Войдите.

Мама выглянула в комнату.

– Оу. А это у нас что? – она тут же шагнула ближе, взглядом цепляясь за холст.

– Просто… новый портрет, – сказал я, хотя вряд ли звучал убедительно.

Она молчала несколько секунд – редкость сама по себе. Потом тихо присвистнула:

– У тебя давно такого… вдохновения не было.

Я пожал плечами:

– Случайный порыв.

– Случайный порыв с зелёными глазами, – мама прищурилась. – И кто же та, кто вдохновляет моё чадо нарушать режим «работа-кофе-сон»?

– Диана, – просто ответил я.

Мама едва заметно улыбнулась – не той улыбкой, что «ну всё, сын влюбился», а другой: тёплой, но внимательной.

– Это имя уже звучит как сюжет, – сказала она и ещё раз окинула портрет взглядом. – Она здесь… почти настоящая.

Я хмыкнул:

– Спасибо. Я старался.

Мама уже выходила, но задержалась в дверях:

– Только одно. – Она указала на холст. – Смотри… не требуй от живого человека того, что нарисовал в своей голове.

Сказав это, она ушла, оставив меня наедине с её словами – простыми, но не такими уж лёгкими.

Я смотрел на портрет, пытаясь понять, что именно меня в нём пугает. То ли её глаза – слишком живые. То ли моё чувство – слишком явное.

– Э-э, братец? – раздалось сбоку.

Я вздрогнул так, будто холст заговорил. На деле – это был мой младший, который бесшумно материализовался у двери, размахивая пачкой зефира.

Он подошёл ближе, уставился на портрет и важно кивнул:

– Красиво. Но ты, конечно, нарисовал её красивее, чем есть в реальности.

– Ты её даже не видел, – я закатил глаза.

– Ну да! – он развёл руками. – Значит, всё по классике: художник влюбился, мозг ушёл в отпуск.

Я уставился на него. Он выдержал паузу… и выдал:

– Только если будешь жениться – заранее предупреждай. Мне на свадьбу нужно белую рубашку, я в прошлый раз шоколад уронил.

– Мы даже не встречаемся, – вздохнул я.

– Пока ты так пялишься на её рисунок – встречаетесь, – уверенно заявил брат, хрустнув зефиром. – Она просто ещё не в курсе.

И со спокойной важностью человека, раскрывшего вселенскую истину, он удалился в коридор.

А я остался стоять перед холстом – между надеждой, которая греет, и реальностью, которая любит давать по лбу через младших братьев.

Я решил: тянуть нельзя. На следующей встрече я скажу ей всё – как есть.

Через день я уже стоял у кондитерской, где она работала кондитером. Не как сталкер с тревожной фантазией – хотя выглядел я наверняка именно так – а как человек, который пытается набраться смелости, пока его сердце бьётся громче дождя по крыше.

Диана двигалась за стеклом. Она собирала десерты так, будто это была хореография: лёгкое движение запястья – и безе превращается в маленькое облако. Шоколадная глазурь стекала по кексу блестящей лентой, и она улыбалась результату: немного смущённо, будто не верила, что сотворила такую красоту.

Она могла быть упрямой, чуть резкой, когда что-то шло не так – я видел, как она хмурит брови, если крем ложится неровно. Она вытирала руки о фартук, на котором уже были следы прошлого боя – какао, мука, клубничный сироп. И мне вдруг стало особенно ясно: её мир – реальный, теплый, пахнущий сахаром и усталостью. А мой? В нём много кода и фантазий. Слишком много фантазий.

Она засмеялась над шуткой коллеги, и смех её был… живой. Не хрустальный, не звонкий «как в кино», а настоящий. Немного хрипловатый от усталости.

От этого только лучше.

Я смотрел на неё – не через розовые фильтры, а так, как смотрят на человека, которого боишься потерять ещё до того, как он стал твоим.

Диана вышла на улицу, одной рукой удерживая волосы от ветра, другой – ящик, который явно пережил непростую смену.

Увидев меня, она приподняла бровь:

– Так-так… Кажется, кое-кто забыл, что «одно сообщение и исчезаю» – это была твоя же идея.

– Я просто проверяю, исчез ли я, – парировал я.

Она скрестила руки:

– И как результаты проверки?

– Удивительно: я всё ещё здесь.

– Ух, драматично, – она закатила глаза, но улыбка её выдавала.

Я открыл дверцу машины, она устроилась в кресле и, пристёгивая ремень, сказала:

– Только скажи заранее: твой план сегодня… он из серии «я нашёл новое интересное место», или из серии «я снова принимаю решения, не посоветовавшись с логикой»?

– Это будет сюрприз, – сказал я.