Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 45)

У.: Потому что она подпрыгивала и хлопала руками, как гусыня крыльями. И потом ее фигуру ни с кем не спутаешь.

Прок.: Когда ты видел ее в последний раз?

После этого вопроса свидетель снова начал плакать и ухватился за мистера Мэтьюза, который уговаривал его не бояться. И наконец мальчик рассказал свою историю. Это было за день до праздника, в тот вечер, о котором он уже говорил. После того как ушел подсудимый, Уильяму пора было домой, так как уже стемнело. Но он еще несколько минут прятался за кустом, опасаясь, что его может заметить подсудимый. И вдруг увидел, как на дальнем краю пруда из воды выходит что-то темное и поднимается на берег. А когда он смог ясно разглядеть это на фоне неба, оно стояло и хлопало руками. Затем оно очень быстро побежало в ту сторону, куда удалился подсудимый. Когда мальчика спросили, кто это был, он показал под присягой, что это не мог быть никто иной, кроме Энн Кларк.

Затем вызвали его хозяина, который показал под присягой, что в тот вечер мальчик вернулся домой очень поздно и его за это бранили, а также что он был потрясен, но не мог объяснить причину.

Прок.: Милорд, мы закончили со свидетелями обвинения.

Затем лорд главный судья предложил подсудимому выступить в свою защиту, что тот и сделал – правда, довольно кратко и сильно запинаясь. Он выразил надежду, что жюри не станет лишать его жизни из-за свидетельских показаний сельских жителей и детей, которые верят любым праздным басням. Еще он сказал, что на этом суде к нему относятся с предубеждением. Но тут лорд главный судья перебил подсудимого, напомнив, что ему оказана небывалая милость: ведь его судебный процесс перевели из Эксетера. Признав это, подсудимый уточнил, что имел в виду другое. Дело в том, сказал он, что с тех пор, как он доставлен в Лондон, не были приняты меры, чтобы оградить его от посягательств на его покой. После этого заявления лорд главный судья велел вызвать начальника тюрьмы и расспросил его о содержании подсудимого под стражей, но не смог найти ничего предосудительного. Правда, по словам начальника, тюремщик сообщил ему, что видели какую-то особу, которая стояла под дверью камеры подсудимого либо поднималась к ней по лестнице. Однако исключена всякая возможность проникновения этой особы в камеру. Далее начальника спросили, что это была за особа, но он лично ее не видел и мог говорить лишь с чужих слов, что не дозволено в суде. А когда подсудимого спросили, имел ли он в виду именно это, тот ответил отрицательно. Нет, он ничего об этом не знает. Но это очень жестоко, добавил он – не давать человеку ни минуты покоя, когда от этого зависит его жизнь. Однако было замечено, что он слишком поспешно ответил «нет». Больше подсудимый ничего не сказал и не стал вызывать свидетелей. После этого главный прокурор обратился к жюри с речью. [Имеется полный отчет о том, что он сказал. Если бы позволило время, я привел бы тот отрывок, в котором он останавливается на предполагаемом появлении покойной. При этом он цитирует некоторые древние авторитеры – например «De cura pro mortuis gerenda»[91] святого Августина (любимый справочник по сверхъестественному у старых писателей), а также кое-что из Гленвиля.[92]]

Затем лорд главный судья подытожил для жюри свидетельские показания. И опять-таки в его речи не содержится ничего, что стоило бы здесь привести. Однако на него, естественно, произвел впечатление необычайный характер свидетельских показаний, и он сказал, что никогда не слышал в суде ничего подобного. Правда, ничто в законе, добавил он, не указывает на то, что их нужно отвергнуть. Жюри должно само решить, верит ли оно этим свидетелям или нет.

После очень краткого совещания жюри огласило свой вердикт: «Виновен».

Подсудимому был вынесен смертный приговор. Его должны были повесить в цепях на виселице возле того места, где было совершено преступление. Казнь была назначена на 28 декабря сего года – День избиения младенцев.

После этого подсудимый, судя по всему пребывавший в отчаянии, попросил у лорда главного судьи, чтобы его родным разрешили приходить к нему в тот короткий период, который ему отпущен на земле.

Л.Г.С.: Да, конечно, ради бога – но только в присутствии тюремщика. И пусть Энн Кларк тоже к вам приходит, я не имею ничего против.

При этих словах подсудимый вспылил и крикнул его светлости, чтобы тот не издевался над ним. А его светлость очень сердито ответил, что трусливый и жестокий убийца, у которого не хватает мужества принять кару за свое злодеяние, не заслуживает снисхождения.

Л.Г.С.: И я надеюсь, что она будет с вами днем и ночью до самого вашего конца.

Затем подсудимого увели (насколько я видел, он был в обмороке), и заседание суда закончилось.

Я не могу не заметить, что в течение всего времени, пока длился суд, подсудимый казался более беспокойным, чем обычно бывает даже на уголовных процессах. Например, он пристально вглядывался в людей и постоянно резко оборачивался, словно кто-то мог стоять у него за спиной. В зале суда было удивительно тихо и (хотя это вполне естественно в такое время года) очень мрачно и темно. Вскоре после двух часов дня пришлось внести зажженные свечи – и это притом, что в городе еще не было тумана.

Несколько молодых людей, недавно дававших концерт в вышеупомянутой деревне, сообщили мне весьма любопытные сведения. Очень холодный прием был оказан песне, о которой говорилось в этом рассказе: «Мадам, хотите со мной погулять?» На следующее утро в ходе беседы музыкантов с местными жителями выяснилось, что эта песня вызывает непреодолимое отвращение. Кажется, в Северном Тоутоне дело обстоит иначе, но здесь считается, что эта песня приносит неудачу. Однако никто понятия не имеет, откуда взялось подобное предубеждение.

Мистер Хамфриз и его наследство[93]

Полтора десятка лет назад, то ли в конце августа, то ли в начале сентября, у станции Уилсторп, что в восточной Англии, остановился поезд, и из вагонов потянулась публика. В числе прочих на платформе оказался довольно высокий молодой человек в меру приятной наружности. Он нес с собой чемоданчик и какие-то бумаги, увязанные и пакет. Судя по тому, как озабоченно он оглядывался, вы бы предположили, что его кто-то должен встретить, и не ошиблись бы. Навстречу приезжему шагнул начальник станции, замер, будто что-то припоминая, затем обернулся и махнул рукой дородному важному джентльмену с круглой бородкой, не без растерянности озиравшему поезд.

– Мистер Купер, – прокричал начальник станции, – мистер Купер, похоже, это тот джентльмен, который вам нужен. – И тут же, обращаясь к пассажиру: – Мистер Хамфриз, сэр? Рад приветствовать вас в Уилсторпе. Из усадьбы пришла тележка за вашим багажом, а вот мистер Купер – да вы уж, наверно, сами догадались.

Приблизившийся тем временем мистер Купер приподнял шляпу и обменялся с гостем рукопожатием.

– От души рад, – заговорил он, – в чем присоединяюсь к мистеру Палмеру. Мне следовало бы первым сказать вам «добро пожаловать», мистер Хамфриз, но что поделаешь, не имел удовольствия знать вас в лицо. Пусть ваше пребывание среди нас станет воистину красным днем календаря, сэр.

– Весьма благодарен вам, мистер Купер, за ваши добрые пожелания и мистеру Палмеру также. Надеюсь, что нынешняя… смена жильца, несомненно для всех вас весьма огорчительная, не причинит неприятностей тем, с кем мне предстоит иметь дело.

Сознавая, что выбрал не самые удачные выражения, мистер Хамфриз умолк, и паузу заполнил мистер Купер:

– В этом не сомневайтесь, мистер Хамфриз. Беру на себя смелость заверить вас, сэр, что теплый прием вам всюду обеспечен. А если вы предполагаете, что смена владельца повлечет за собой ущемление чьих-либо интересов, то ваш покойный дядюшка… – Тут мистер Купер в свою очередь смутился и замолчал, уступая вмешательству то ли собственного внутреннего голоса, то ли голоса мистера Палмера, который, громко откашливаясь, спросил у Хамфриза его билет. Собеседники покинули станцию и по предложению Хамфриза пешком направились в дом Купера, где их ждал завтрак.

Теперь опишу, весьма кратко, что связывало друг с другом представленных вам персонажей. Дело в том, что на Хамфриза неожиданно свалилось наследство: усадьба его покойного дяди, которую племянник ни разу в жизни не видел, равно как и самого дядюшку. Хамфриз был человек немалых дарований, добродушный и одинокий как перст. Последние четыре-пять лет он состоял на правительственной службе. Получаемые при этом доходы были далеки от той суммы, которая позволила бы Хамфризу, как ему желалось, осесть в деревне. Если бы не гольф и не занятия садоводством, мистер Хамфриз, при его склонности к наукам и некоторой робости характера, вообще не выходил бы из дому. В тот день, о котором я веду рассказ, он собрался впервые посетить Уилсторп и обсудить с мистером Купером, управляющим имением, некоторые неотложные дела. Вы спросите, почему впервые, ведь правила приличия требовали его непременного присутствия на дядюшкиных похоронах? Ответ прост: кончина дяди застала племянника за границей и его не успели вовремя разыскать. А потом спешить было же некуда, так что поездка откладывалась до того момента, когда к его прибытию все будет готово. И вот наконец он в уютном доме мистера Купера (напротив пастората) и знакомится с приветливо улыбающимися миссис и мисс Купер.