Монтегю Джеймс – Рассказы антиквария о привидениях (страница 3)

Тут на его пути оказалась дочь ризничего. Она была взволнована и, казалось, решила сама немного поторговаться – возможно, подобно Гиезию, желая «взять что-нибудь» с чужеземца, которого пощадил ее отец.

– Серебряное распятие и цепочка на шею… не соблаговолит ли месье принять?

Деннистауну, честно говоря, не было от этих безделушек особого проку.

– Чего же мадемуазель просит взамен?

– Ничего – ничего в целом свете. Пускай месье их забирает просто так.

Все это и еще многое другое она произнесла столь несомненно искренним тоном, что Деннистауну оставалось лишь рассыпаться в благодарностях и позволить надеть цепочку себе на шею. Ему все отчетливей казалось, будто он сослужил отцу и дочери какую-то службу и теперь они едва ли знают, как ему за нее отплатить. Когда он спускался с крыльца со своей покупкой, они стояли в дверях, глядя ему вслед, и не уходили до тех пор, пока он не помахал им на прощание с порога «Красной шапочки».

Закончив ужинать, Деннистаун заперся в номере со своим приобретением. Как только он поведал хозяйке трактира, что побывал у ризничего и купил у него старую книгу, женщина начала проявлять к нему недюжинный интерес. А еще ему показалось, что он слышал, как она и вышеупомянутый ризничий торопливо шепчутся в переулке за окном salle à manger[6], причем закончился их разговор фразой, похожей на «Пьер и Бертран будут спать в доме».

В то же время его все более и более охватывало странное и неприятное чувство – должно быть, нервная реакция на испытанную поначалу радость от находки. Так или иначе, его не отпускало ощущение, будто позади кто-то есть, и он чувствовал себя гораздо комфортнее, сидя спиной к стене. Но это неудобство, конечно же, меркло по сравнению с очевидной ценностью приобретенного им собрания. И вот, как я уже сказал, он остался один в своей спальне и принялся осматривать сокровища каноника Альберика, среди которых каждую минуту находил что-нибудь еще более восхитительное.

– Благослови Боже каноника Альберика! – воскликнул Деннистаун, имевший застарелую привычку разговаривать сам с собой. – Кто знает, где он сейчас! Господи! Хотелось бы мне, чтобы здешняя хозяйка смеялась как-то повеселее; а то кажется, будто в доме мертвец. Еще полтрубки, говоришь? Да, думаю, не повредит. Что же за крестик с такой настойчивостью вручила мне юная особа? Работа, пожалуй, прошлого века. Скорее всего. Не слишком удобно таскать его на шее – уж больно тяжел. Наверняка ее отец носил эту штуку долгие годы. Пожалуй, стоит почистить, прежде чем убирать в ящик.

Сняв распятие, он положил его на стол, и тут вдруг его внимание привлек некий предмет, лежащий на красном сукне возле его левого локтя. С бессчетной быстротой в уме Деннистауна пронеслись две-три догадки о том, что это может быть.

– Перочистка? Нет, откуда ей взяться в этом доме. Крыса? Нет, слишком черна. Большой паук? От души надеюсь, что это не… нет. Боже мой! Рука! Рука, точно как на том рисунке!

Еще одно бесконечно короткое мгновение он смотрел на нее. Тусклая, бледная кожа, под которой скрывались лишь кости и мускулы возмутительной мощи; жесткие черные волосы, слишком длинные, чтобы расти на человеческой руке; ногти, резко загнутые на кончиках пальцев – серые, грубые и ороговевшие.

Он вскочил; сердце его стискивал смертельный, неописуемый ужас. Существо, левая рука которого лежала на столе, начало распрямляться во весь рост за спинкой его стула; правая рука твари нависала над головой Деннистауна. Изодранная темная накидка, жесткая черная шерсть – все выглядело точно таким, как на рисунке. Нижняя челюсть казалась узкой и – какие же подобрать слова? – недоразвитой, словно звериная; за черными губами виднелись зубы; нос отсутствовал. Но самой кошмарной чертой его облика были горящие желтым огнем глаза с угольно-черными зрачками, светившиеся ненавистью и желанием уничтожить все живое. В них читалось подобие разума – выше звериного, но ниже человеческого.

Это ужасное зрелище вызвало у Деннистауна сильнейший физический страх и одновременно глубочайшее душевное отвращение. Как ему быть? Что он может сделать? Впоследствии он так и не сумел вспомнить толком, какие слова произнес, но твердо знал, что что-то сказал и слепо потянулся за серебряным распятием. От осознания того, что демон движется в его сторону, Деннистаун испустил крик – вопль зверя в ужасной агонии.

Пьер и Бертран – двое коренастых ребят, прислуживавших в трактире, – ворвались в комнату, но никого не увидели, однако ощутили, как нечто проскользнуло мимо, оттолкнув их в стороны. Деннистауна они нашли без чувств и просидели с ним всю ночь, пока около девяти утра в Сен-Бертран не явились его оксфордские приятели. К этому времени хоть нервное потрясение отступило не до конца, но он уже почти пришел в себя, и друзья поверили его рассказу – однако лишь после того, как своими глазами увидели рисунок и побеседовали с ризничим.

Почти на заре тот под каким-то предлогом явился в трактир и с глубочайшим интересом выслушал рассказ о случившемся от хозяйки. Никаких признаков удивления он не выказал.

– Это он… это он! Я тоже его видел, – только и сказал старичок, а все дальнейшие расспросы удостаивал лишь одним ответом: «Deux fois je l’ai vu; mille fois je l’ai senti»[7]. Он ни слова не проронил о происхождении книги и отказался поведать хоть какие-то подробности того, что испытал сам. – Скоро я усну, и сон мой будет сладок. Зачем вы меня тревожите? – сказал он[8].

Мы никогда не узнаем, что пережили он или каноник Альберик де Молеон. На обороте этого ужасного рисунка были начертаны строки, которые, может статься, способны пролить свет на случившееся:

Contradictio Salomonis cum demonio nocturno.

Albericus de Mauleone delineavit.

V. Deus in adiutorium. Ps. Qui habitat.

Sancte Bertrande, demoniorum effugator, intercede pro me miserrimo.

Primum uidi nocte 12mi Dec. 1694: uidebo mox ultimum. Peccaui et passus sum, plura adhuc passurus. Dec. 29, 1701[9].

Я так и не понял до конца, какого мнения придерживался сам Деннистаун об изложенных здесь событиях. Однажды он процитировал мне отрывок из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Есть ветры, которые созданы для отмщения и в ярости своей усиливают удары свои». В другой раз он сказал: «Исайя был весьма здравомыслящим человеком; и разве не упоминал он о ночных чудовищах, живущих в развалинах Вавилона? Эти вещи выше нашего сегодняшнего понимания».

И еще кое-что, чем он со мною поделился, немало впечатлило меня и вызвало мое сочувствие. В прошлом году мы ездили в Комменж, чтобы поглядеть на место захоронения каноника Альберика. Это величественный мраморный саркофаг, украшенный скульптурным изображением каноника в большом парике и сутане, под которым высечена цветистая похвала его достижениям. Я видел, как Деннистаун имел довольно длительную беседу с викарием собора, а когда мы уезжали, он сказал мне:

– Надеюсь, что не сделал ничего дурного – вы ведь знаете, я пресвитерианец… Но… как я понял… они проведут «мессу и погребальную службу» за упокой души Альберика де Молеона. – А потом добавил с легким северобританским акцентом: – Понятия не имел, что это такое дорогостоящее дело.

Сегодня книга находится в собрании Вентворта в Кембридже. Деннистаун сфотографировал рисунок, а потом сжег его, когда покидал Комменж после своего первого визита.

Потерянные сердца[10]

Насколько мне удалось установить, был сентябрь 1811 года, когда у входа в Эсуорби-Холл, в самом сердце Линкольншира, остановился дилижанс. Из него тотчас же выпрыгнул мальчик, который был единственным пассажиром дилижанса. Он позвонил в дверной колокольчик и в ожидании, пока открыли дверь, огляделся с живейшим интересом. Мальчик увидел перед собой высокий прямоугольный дом из красного кирпича, построенный в царствование королевы Анны; к нему был добавлен портик с каменными колоннами в стиле классицизма 1790 года. Окон с белыми деревянными рамами было множество – и высоких, и низких. Фасад дома венчал фронтон с круглым окошком. Имелось еще два крыла, левое и правое, которые были соединены застекленными галереями и поддерживались колоннадой. В них, очевидно, размещались конюшня и различные службы при доме. На обоих крылах красовались декоративные купола с золоченым флюгером.

Оконные стекла здания пламенели в лучах заката. Близ Холла протянулся парк, в котором стояло множество дубов. Ели, его окаймлявшие, вырисовывались на фоне неба. Часы на церковной башне, затерявшейся среди деревьев на опушке парка, так что виден был лишь золоченый флюгер, сверкавший в предвечернем свете, пробили шесть, и звук этот был приглушен ветром. Все это вместе производило благостное впечатление, хотя и тронутое печалью, присущей вечерам ранней осенью. Она передалась мальчику, стоявшему на крыльце.

Он прибыл в дилижансе из Уорвикшира. Полгода назад мальчик осиротел. Теперь же он приехал в Эсуорби, чтобы поселиться здесь по приглашению своего пожилого родственника, мистера Абни. Это великодушное предложение было неожиданным, ибо все, кто знал мистера Абни, считали его отшельником, размеренный образ жизни которого был бы нарушен вторжением маленького мальчика. Вообще-то мало что было известно о характере и занятиях мистера Абни. Один профессор, преподававший в Кембридже греческий, сказал однажды, что никто не знает о религиозных верованиях поздних язычников больше, чем владелец Эсуорби. Несомненно, в его библиотеке были все доступные в то время книги, имеющие отношение к орфическим таинствам[11] и гимнам, поклонению Митре[12] и неоплатонистам[13]. В вестибюле с мраморным полом стояла чудесная скульптурная группа, изображавшая Митру, который убивает быка. Ее доставили из Леванта, что повлекло за собой большие расходы для владельцев Холла. Его собственное описание этой скульптуры было опубликовано в «Джентльменз мэгэзин»[14]. Он написал также ряд замечательных статей в «Критикл мьюзиум» о суевериях римлян периода Восточной Римской империи. Короче говоря, мистера Абни считали книжным червем, поэтому его соседей очень удивило, что он и вообще-то знал о своем осиротевшем маленьком родственнике, Стивене Элиоте, а тем более вызвался предоставить ему кров в Эсуорби-Холле.