Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 96)

– Джордж Уилкинс? – переспросил мистер Бартон, немало взволнованный. – Надо же, а я ведь даже не знал, что он болен.

– Ничем он не был болен, бедняга. Похоже, он просто сдался и наложил на себя руки. Да, – продолжал он, – это случилось несколько дней назад: так гласит коронерское расследование. Говорят, в последние дни был до крайности измучен и подавлен. Любопытно почему? Уж не из-за того ли завещания, которое вас рассорило?

– Рассорило? – сердито повторил мистер Бартон. – Не было никакой ссоры. Он ничем не сумел подтвердить своих притязаний, не представил ни одного документа. Нет, могло существовать с полдюжины других причин… но, бог ты мой, мне и в голову не могло прийти, что он способен принять что-либо так близко к сердцу!

– А мне он как раз казался человеком, который все принимает близко к сердцу, – возразил мистер Мэннерс. – Вечно был весь на нервах. Что ж, мне жаль его, хоть мы и нечасто виделись. Должно быть, он через многое прошел, если решился перерезать себе горло. Я бы не смог прибегнуть к такому способу – из-за дальнозоркости. Брр! Так или иначе, хорошо, что у него не было семьи. Слушайте, как насчет прогулки перед ланчем? У меня есть одно дельце в деревне.

Мистер Бартон с энтузиазмом принял это предложение. Возможно, ему не хотелось, чтобы окружающие неодушевленные предметы добрались до него. Если так, он поступил правильно. Давеча, споткнувшись о декроттуар, он чудом избежал опасного падения с верхней ступеньки крыльца; потом терновая ветка сбила с него шляпу и оцарапала пальцы; а теперь, поднимаясь по травянистому склону, он, издав вопль, буквально взмыл в воздух, после чего ничком растянулся на земле.

– Что случилось? – спросил приятель, подоспев к нему. – Вот тебе на… какая длинная веревка! Что она тут… А, понял – она от того воздушного змея. – (Змей лежал в траве чуть поодаль.) – Случись мне только выяснить, что за сорванец ее здесь бросил, – всыплю ему по первое число… или нет, просто-напросто не отдам ему змея. А сработано, кстати, весьма искусно!

Пока они приближались к своей находке, порыв ветра приподнял змея и тот как будто уселся нижним концом наземь и уставился на приятелей большими круглыми «глазами», намалеванными красной краской; под ними виднелись выведенные тем же цветом печатные буквы: «ОМП»[69]. Мистера Мэннерса это зрелище позабавило, и он принялся внимательно рассматривать надпись.

– Оригинально, – заключил он наконец. – Вырезано из настенного плаката, разумеется. О, кажется, я знаю, каков был изначальный текст: «ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ ДОКУМЕНТОВ».

Мистер Бартон со своей стороны не нашел в этом ничего забавного и, изловчившись, насквозь проткнул змея концом трости.

– Осмелюсь сказать, так ему и надо, – заметил мистер Мэннерс, впрочем, с некоторым сожалением, – хотя ему пришлось изрядно повозиться, чтобы смастерить эту штуку.

– Кому? – отрывисто выпалил мистер Бартон. – А, понятно, вы про мальчишку.

– Конечно, про кого же еще! Но давайте-ка спускаться: мне нужно сделать некоторые распоряжения до ланча.

Когда они свернули на главную улицу, до них донесся приглушенный, хриплый голос:

– Берегись! Я уже близко!

Оба приятеля замерли, точно от выстрела.

– Кто это был? – вопросил Мэннерс. – Будь я проклят, если что-нибудь понимаю! – Затем он со смешком указал тростью через дорогу, туда, где в открытом окне висела клетка с серым попугаем. – Ей-богу, я не на шутку перепугался; да и вас слегка тряхнуло, не так ли?

Бартон ничего не ответил.

– Я ненадолго оставлю вас, – продолжал Мэннерс. – Можете пока свести знакомство с этой пташкой.

Но когда он снова присоединился к Бартону, бедняга, судя по его виду, не был расположен беседовать ни с птицами, ни с людьми. Он успел уйти вперед и удалялся довольно торопливым шагом. Мэннерс на миг задержался возле окна с попугаем и тут же залился смехом. Нагнав друга, он поинтересовался:

– Ну что, пообщались с попкой?

– Нет, конечно! – раздраженно ответил Бартон. – Какое мне дело до этой мерзкой твари?

– Что ж, в любом случае вы бы не преуспели, – заметил Мэннерс. – Погодя я вспомнил, что птица уже не первый год неподвижно маячит в окне. Это чучело.

Бартон как будто хотел что-то сказать, но воздержался.

Весь день ему решительно не везло. За ланчем он подавился, потом сломал курительную трубку, споткнулся о ковер и уронил книгу в садовый пруд. Позже ему позвонили (так он, во всяком случае, заявил) и потребовали свернуть пребывание в гостях, где он рассчитывал провести неделю, и назавтра же вернуться в город. Вечером обычно жизнерадостный Бартон впал в столь мрачное расположение духа, что мысль о предстоящем расставании с приятелем уже не вызывала у Мэннерса острого чувства досады.

Во время завтрака мистер Бартон не стал распространяться о том, каково ему спалось, однако признался, что подумывает навестить врача.

– Поутру меня охватила такая дрожь, – сообщил он, – что я не рискнул взять в руки бритву.

– Искренне сочувствую, – сказал мистер Мэннерс. – Мой слуга помог бы вам с этим, но теперь уже нет времени привести вас в порядок.

Они попрощались. Каким-то образом и по какой-то причине мистер Бартон ухитрился забронировать себе целое купе (в котором, как и в других купе этого поезда, был собственный выход на платформу). Однако от подобных мер предосторожности мало проку, когда имеешь дело с разгневанным на тебя мертвецом.

Не буду ставить отточия или звездочки, ибо не люблю их, а сразу скажу, что, по-видимому, в поезде кто-то пытался побрить мистера Бартона – и не слишком удачно. Тем не менее он удовлетворился результатом: на некогда белоснежной салфетке, расправленной на груди мистера Бартона, алыми буквами было выведено «Дж. У. FECI»[70].

Разве поведанная выше история (если она, конечно, правдива) не подтверждает мою догадку о том, что злокозненность мира вещей – это проявление чего-то, наделенного душой? И разве она не наводит на мысль, что, когда такое происходит, нам следует хорошенько присмотреться к своим недавним поступкам и насколько возможно выправить линию нашего поведения? И наконец, разве она не склоняет нас к выводу, что мистер Бартон, как и господин Корбес, был или очень дурным, или очень невезучим человеком?

Зарисовка

Представьте себе просторный сад при загородном доме приходского священника, примыкающий к парку площадью в несколько акров и отделенный от него полосой немолодых уже деревьев, которую в окру́ге называют «рощица». В ширину она достигает тридцати-сорока ярдов. К ней ведет дорожка, огибающая сад изнутри и упирающаяся в калитку из тесаного дуба; чтобы проникнуть в рощицу, нужно просунуть руку в квадратную выемку, проделанную в калитке, и сдвинуть засов; пройдя дальше, оказываешься у железных ворот на границе рощицы и парка. Следует добавить, что из некоторых окон дома, стоящего несколько ниже рощицы, частично видны дорожка и дубовая калитка. Иные деревья на заднем плане – шотландские сосны и прочие – достигают довольно внушительных размеров, однако в них нет ровным счетом ничего, что создавало бы таинственный мрак, навевало бы зловещий дух, вызывало бы меланхолические или похоронные ассоциации. Местность вокруг дома обихожена, и хотя в зарослях попадаются глухие закутки, они не пробуждают в душе гнетущего чувства бесприютности и тоски. Поневоле удивишься тому, что по какой-то причине столь заурядный и жизнерадостный уголок связан для меня с нервными опасениями, – тем более что ни в раннем моем детстве, когда мы там жили, ни в более поздние годы, когда человеку свойственна повышенная любознательность, никаких легенд или воспоминаний о случившихся там давних либо недавних несчастьях не выплывало наружу.

И тем не менее они добрались до меня – меня, который вел исключительно безмятежное и благополучное существование, меня, которого охраняли (не строго, но с необходимой тщательностью) от жутких фантазий и страхов. Впрочем, подобные меры предосторожности не способны уберечь от всего и вся. Я затруднюсь назвать точную дату, когда меня впервые посетило некое смутное опасение насчет калитки, открывавшей путь в рощицу. Возможно, это случилось незадолго до того, как я пошел в школу, возможно, в какой-то из более поздних, смешавшихся в памяти летних дней, когда я возвращался после одиноких блужданий по парку или, что вероятнее, после чаепития в Холле. Так или иначе, я был один и, уже собираясь свернуть с дороги на тропу, ведущую к рощице, столкнулся с деревенским жителем, также направлявшимся домой. Мы пожелали друг другу хорошего вечера, и спустя минуту-другую, ненароком оглянувшись, я с некоторым удивлением обнаружил, что прохожий застыл на месте и смотрит мне вослед. Однако он не окликнул меня, и я двинулся дальше. К тому моменту, когда я, пройдя через железные ворота, проник из парка в рощицу, вечерние сумерки зримо сгустились, однако не превратились еще в кромешную тьму; и мне почудилось чье-то присутствие среди деревьев; задаваясь вопросом, так ли это, я не мог ответить определенно – ни отрицательно, ни, к счастью, утвердительно (ведь если в рощице кто и обретался, ему было решительно нечего там делать). Конечно, когда находишься в лесу, трудно быть напрочь уверенным, что никто не следует за тобой по пятам, прячась за ствол дерева, стоит тебе обернуться. Могу лишь сказать, что, если такой соглядатай там и скрывался, он не приходился мне ни соседом, ни знакомым и, судя по некоторым признакам, был облачен в плащ с капюшоном. Насколько мне помнится, я ускорил шаг и позаботился о том, чтобы надежно запереть калитку. И начиная с того вечера при мысли о рощице в душе моей неизменно возникало нечто, что Гамлет называет «предчувствием». Смутно припоминаю, как выглядывал из окна, выходящего на рощицу, и спрашивал себя, не мелькает ли меж деревьев какая-нибудь фигура. Намекни я (а быть может, я и намекал) няньке о своих подозрениях, единственным ответом мне стало бы: «Придет же такое в голову!» – с дальнейшим предписанием немедля отправляться в постель.