Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 98)
Я уже сослался в своем рассказе на «те времена», но так и не объяснил, когда именно жили эти люди. Трон Англии, Шотландии, Ирландии и Франции занимала тогда Анна, а провостом Кингз-колледжа был доктор Джеймс Родерик: его при избрании предпочли сэру Исааку Ньютону, которого прочил на это теплое место принц Оранский, блаженной памяти король Вильгельм III. Члены совета Кингз-колледжа отстояли свое право выбирать, и ректорскую квартиру занял младший мастер Итона, один из «четверки курильщиков», а сэр Исаак остался жить в обсерватории над Главными воротами Тринити-колледжа, где, согласно широко распространенным легендам, очень мягко укорял своего пса Даймонда и проделал в двери две дырки для кошки с котенком. Принято думать, что университет в то время был сонной блаженной обителью, но даже и в ней хватало забав сродни охотничьим: взять хотя бы лозунг «Церковь в опасности» или треволнения, связанные с попыткой лишить ученых званий доктора Ричарда Бентли, ректора Тринити-колледжа. В окрестностях охотничьи угодья были тоже не в пример нынешним. На общинной земле Паркерс-Пис стреляли бекасов; эта безотрадная болотистая местность изобиловала перелетными птицами, не говоря уже о прочих обитателях – о них я надеюсь при случае еще рассказать.
Пора, однако, покончить с общими словами и вернуться к нашим баранам, которых, боюсь, более пристало называть паршивыми овцами. Между собой они тесно дружили, однако мало кто в университете и даже в самом Кингз-колледже мог похвалиться близким знакомством с кем-либо из них. Вдвоем они занимали комнату в старом здании Кингз-колледжа, к северу от часовни; когда хозяева отсутствовали, дверь там всегда бывала заперта на замок. А ведь в те поры отнюдь не было принято, чтобы члены совета, а тем более студенты, запросто заглядывали друг к другу на посиделки с куревом или разбавленным виски. Вся общественная жизнь, в чем бы она ни заключалась, протекала в часовне, в Холле и в гостиной для членов совета.
О «свободном времени» Хардмана и Аша было известно только то, что они совершали вдвоем длительные прогулки и по возвращении вроде бы курили очень скверный табак.
Начало этих событий – а вернее сказать, их кульминация, явившая всем истинное лицо Николаса Хардмана и Стивена Аша, – пришлось на один погожий октябрьский день. Служба в часовне, как полагается, состоялась в три, и оба наших приятеля были на месте, сидя на хорах друг напротив друга. При поддержке гнусавого беспедального органа вялый, нестройный хор исполнял новый хорал доктора Блоу, аккомпанементом ему служило вполне недвусмысленное посапывание провоста Родерика. Ближе к четырем доктор Тадуэй, органист, сопроводил исход немногочисленной паствы маршем собственного сочинения. Певчие заторопились на очередную службу в Тринити-колледже. Мальчики-хористы устремились обратно в город, в свои пристанища. Провост неторопливо прошествовал к себе в резиденцию, располагавшуюся тогда у восточного угла часовни, члены совета и студенты потянулись, придерживая головные уборы (дул свежий западный ветер, и в воздухе носились желтые листья), в Старый двор и к Холлу, на обед. Невзыскательная, полагаю, это была трапеза, и проходила она в молчании. Вице-провост и трое или четверо старших членов совета обедали на возвышении, также были отведены места для магистров искусств, к каковым принадлежали Хардман и Аш, и для привилегированных студентов; прочие занимали бакалавры и старшекурсники, в том числе и не входившие в совет. Всего в комнате собралось человек пятьдесят. За сорок минут, пока длился обед, ничего особенного не произошло; затем члены совета вернулись в помещение совета, а студенты в свои комнаты. Студенты нас сейчас не интересуют, однако за старшими членами совета мы последуем. Вот они уселись за большой стол без скатерти, перед ними несколько графинов вина (уж не знаю, портвейна или кларета, – многое зависит от того, был ли тогда уже заключен договор лорда Метьюэна с Португалией), завязалось подобие беседы.
– Куда вы сегодня ездили, мистер Бейтс? – спрашивает мистер Глинн.
– Всего лишь в Фенстантон.
– Фенстантон. Это где на прошлой неделе окунали ведьму? Там как раз проезжал лорд Блэндфорд. – (Это был сын и наследник герцога Мальборо, бывший привилегированным студентом; вскоре после того он умер.) – Его светлость сгоряча бросился спасать старуху. Там что, были какие-то волнения? Это приход Доджсона из колледжа Магдалины, если он еще оттуда не уехал. Никто туда не рвется, гиблое место этот Фенстантон, даром что на Хантингдонской дороге. – Все это произнес мистер Глинн, который любил подолгу разглагольствовать, не давая собеседникам вставить ни слова.
– Правду сказать, – отзывается Бейтс, – я раньше об этом не слышал, но там раздавался похоронный звон, и мне встретился Доджсон, ехавший на кладбище, – не иначе как его оторвали от пива и трубки. Обронил несколько слов примерно о том же, о чем и вы. Скажите-ка, а не называли вам фамилию – то ли Глинн, то ли Гэлпин, то ли Гибсон, что-то на «Г»?
– Гибсон! Матушка Гибсон! Ну да, именно так! Выходит, бедняжку доокунали до смерти, – покачал головой добросердечный Глинн. – Эти болотные жители недалеко ушли от скота. Ручаюсь, случись это не у Доджсона, а в любом другом приходе, были бы тут и коронер, и слушанье в выездном суде присяжных, и дюжина повешенных. Но боже мой, у этого человека на уме только десятина и пиво.
– Прежде Доджсона там служил Мэттьюс, – сказал Бейтс, – и при нем старуху четырежды пытались искупать. По его словам, все в приходе от мала до велика готовы были поклясться, что она продала душу нечистому. Но Мэттьюс грозился позвать шерифа и не раздумывая сделал бы это, так что они на время утихомирились.
– При всем том, – заметил Глинн, – помню его сказанные прямо тут слова: глядя на нее, он и сам готов был поверить этим толкам. Однажды он мне ее показал; глаза такие, что хоть на портрет нечистого помещай: налитые кровью и зрачки козлиные. – Тут мистер Глинн слегка вздрогнул и умолк.
– Скажите, Бейтс, ее похоронили на кладбище? – спросил доктор Морелл, вице-провост.
– Да, господин вице-провост. Я заметил, в северном конце рыли могилу – не иначе как для нее.
– Все эти разговоры о похоронах ведьм навели меня на мысли о рассказе Уильяма из Малмсбери, что опубликовал недавно доктор Гейл. – В разговор вступил новый собеседник, мистер Ньюборо, впоследствии ректор Итона, больший книгочей, чем многие его сотоварищи. – Знаете, мистер Глинн? Посмотрите у Малмсбери. – И он пустился пересказывать историю, которую Саути переложил в стихи под названием «Старуха из Беркли». После недолгой дискуссии об Аэндорской волшебнице разговор перешел на книгу доктора Ходжеса о версиях Библии, засим, вполне естественным образом, на свежайшие выходки доктора Бентли и, наконец, возвратился к привычным темам: новостям колледжа и вероятным будущим вакансиям.
Не дождавшись окончания разговора, Хардман и Аш поклонились вице-провосту и вышли. За весь обед они не вымолвили ни слова, но доктор Морелл, как человек наблюдательный, заметил, что первая часть беседы очень и очень их заинтересовала.
– Ох и занудливая же парочка, – проговорил доктор Глинн, когда за ними закрылась дверь. – Жалко мне их жен, если они когда-нибудь женятся, и прихожан, если они получат приходы.
– Пусть зануды, зато тихие, – вставил Ньюборо.
– Это еще как сказать, Ньюборо, – вмешался Морелл. – Их нижнему соседу не всегда спится спокойно. Чего ради эта парочка, как мне говорили, топочет ночи напролет и с чего бы им, по словам Бертона, охать и вздыхать, словно две хворых совы? Вы, Глинн, знаете в колледже всех и каждого; скажите, пожалуйста, довелось вам хоть раз побывать в комнатах Хардмана и Аша?
– Мне – нет, – отозвался Глинн. – Помню, в прошлом году я однажды к ним постучался. Что за возню они там устроили, прежде чем открыть дверь, – в жизни такого не слышал. Рассказать мне нечего, только что Хардман явился на пороге бледный как привидение и из комнаты несло, как от костра, где жгут тряпье и кости. Спросил коротко, что у меня за дело, и захлопнул дверь перед самым моим носом!
– Вот уж зря спрашивал, – заметил вице-провост. – У вас, Глинн, насколько мне известно, никаких дел никогда не бывает. Ну ладно, джентльмены, нам пора в кофейню. Я сказал доктору Коутсу, мы там будем еще до восьми, а остается уже меньше четверти часа.
Компания переместилась в кофейню на Рыночной площади и до десяти курила там глиняные трубки в обществе доктора Роджера Коутса и еще нескольких джентльменов из колледжей Тринити, Бенедикт и Куинз.
Погожим вечером, под колокольный звон, Хардман и Аш, каждый с узелком и при трости, вышли за ворота Кингз-колледжа и предупредили привратника (старого забулдыгу, какие в те дни преобладали среди слуг в колледже), что, скорее всего, будут отсутствовать всю ночь. Оба молчали, пока, оставив позади город, не выбрались на Хантингдонскую дорогу. Тогда Николас Хардман сказал:
– Если сегодня все сладится как надо, мы с тобой, Аш, узнаем кое-что сто́ящее.
– Да, Ник, и унесем кое-что сто́ящее в одном из наших узлов. Впрочем, готов поклясться, что-нибудь да пойдет не так. Повесть Ньюборо про старую ведьму заставила меня задуматься. Книга у тебя с собой, Ник?