Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 93)

В этой самой гостинице и остановился как-то раз, в пору своей юности, один мой знакомый, а именно мистер Томсон; он прибыл туда погожим весенним днем из Кембриджского университета, ища уединения и сносных условий проживания, чтобы без забот посвятить досуг книгам. Он нашел там и то и другое, ибо хозяин гостиницы и его жена делали все возможное, дабы угодить своему единственному постояльцу. Мистер Томсон занял просторную комнату на втором этаже с видом на дорогу – ну а с тем, что ее окна выходили на восток, пришлось смириться: в конце концов, дом был добротный и теплый.

Дни его потекли мирно и однообразно: по утрам он работал, после обеда гулял по окрестностям, вечерами перекидывался парой фраз с жителями округи или служащими гостиницы за стаканчиком бренди с водой (модного в ту пору напитка), снова какое-то время читал или делал записи и затем отправлялся в постель. И он был не прочь провести так весь месяц, которым располагал, – настолько спорилась у него работа и столь чудесный выдался апрель в том году (полагаю, это был тот самый год, что назван «восхитительным» в сводках погоды Орландо Уистлкрафта).

Как-то, прогуливаясь, мистер Томсон направился по северной дороге, уходившей вверх и пересекавшей общинный выгон, или пустошь, как называл его местный люд. В тот ясный день, когда Томсон впервые двинулся упомянутым путем, его внимание привлек какой-то белый предмет в нескольких сотнях ярдов слева от дороги, и ему захотелось непременно узнать, что бы это могло быть. Вскоре он уже стоял рядом, разглядывая белокаменную глыбу кубической формы, напоминавшую основание колонны, с квадратным отверстием в верхней грани. Точно такой же камень можно увидеть по сию пору на Тетфордской пустоши. Тщательно осмотрев находку, мистер Томсон минуту-другую обозревал окрестности – пару колоколен, красные крыши коттеджей, окна, бликовавшие на солнце, безбрежную морскую гладь, которая то и дело тоже поблескивала и мерцала, – после чего отправился дальше.

Вечером в баре, посреди разговора о том о сем, он поинтересовался, откуда взялся на пустоши белый камень.

– Старинная штуковина, доложу я вам, – отозвался мистер Беттс, хозяин. – Еще никто из нас не родился на свет, а ее туда уже поместили.

– Так и есть, – подтвердил другой собеседник.

– Камень покоится на высоком месте, – заметил мистер Томсон. – Рискну предположить, что в прежние времена там находился маяк.

– В самую точку! – согласился мистер Беттс. – Я слыхал, что его было видать с кораблей; но что бы это ни было, оно давным-давно разбилось вдребезги.

– И к лучшему, – добавил еще кто-то. – Старики сказывали, это был несчастливый знак… для рыбаков, я имею в виду.

– Почему же? – спросил Томсон.

– Ну, сам-то я его не видал, – уточнил говоривший, – но у них, у стариков-то, были такие чудны́е идеи насчет него… я бы сказал, странные идеи, и не удивлюсь, если они сами его и сковырнули.

Ничего более внятного мистеру Томсону разузнать не удалось; компания, и без того немногословная, на этом умолкла, а когда разговор возобновился, речь пошла о деревенских делах и посевах; говорил главным образом мистер Беттс.

Свои оздоровительные прогулки по окрестностям Томсон предпринимал отнюдь не каждый день. Как-то раз он, несмотря на отличную погоду, заработался за письменным столом аж до трех часов пополудни. Тогда Томсон потянулся, встал и вышел в коридор. Напротив была дверь в другую комнату, далее располагалась лестничная площадка, за нею – еще две комнаты, одна из которых выходила окнами на задний двор, а вторая – на юг. В южном конце коридора имелось окно, и Томсон направился к нему, на ходу размышляя о том, что негоже пренебрегать моционом в такой великолепный день. Однако работа в данный момент была для него важнее всего остального, и он решил, что отдохнет минут пять и снова вернется к своим трудам, а эти пять минут потратит (Беттсы вряд ли стали бы возражать) на осмотр соседних комнат, куда ему до сих пор ни разу не случалось заглядывать. В гостинице, казалось, не было ни одной живой души, кроме прислужницы в баре: стоял базарный день, и, видимо, все скопом подались в город. В доме царила полная тишина, вовсю пригревало солнце, первые мухи жужжали между оконными рамами. И вот он двинулся на разведку. В комнате напротив не обнаружилось ничего примечательного, кроме разве что старинной гравюры с изображением Бери-Сент-Эдмундса; в двух других комнатах по его стороне коридора, светлых и чистых, оказалось лишь по одному окну, тогда как в номере Томсона их было два. Оставалось осмотреть последнюю комнату на этаже – юго-западную, прямо напротив той, где он только что побывал. Она оказалась заперта, но исследователя разбирало неодолимое любопытство; убедив себя, что там, куда так легко проникнуть, не может скрываться никаких компрометирующих тайн, он попытался открыть замок ключом от собственного номера, а потерпев неудачу, пустил в дело ключи от трех других комнат. Один из них подошел, и дверь отворилась. Взору Томсона предстали два окна – на юг и на запад, – сквозь которые в комнату лились яркие и жаркие солнечные лучи. Ни ковра на голом дощатом полу, ни картин на стенах, ни умывальника – единственным предметом обстановки была кровать в дальнем углу, железная кровать с матрасом и валиком в изголовье, покрытая стеганым одеялом в голубоватую клетку. Самое безликое помещение, какое только можно себе вообразить, – и тем не менее в нем было нечто такое, что заставило Томсона очень быстро и очень тихо прикрыть дверь, после чего он, дрожа всем телом, привалился к подоконнику в коридоре. Под одеялом кто-то лежал – и не просто лежал, а шевелился. Это, без сомнения, был кто-то, а не что-то – на валике безошибочно угадывались очертания головы; и притом его сплошь, сверху донизу, скрывало одеяло – а ведь с головой, как известно, накрывают только мертвецов; однако же он не был по-настоящему мертв, поскольку одеяло на нем колыхалось и ходило волнами. Если бы Томсон увидел подобное в сумерках или в неверном свете свечи, он мог бы успокоить себя тем, что это – игра воображения. Но при дневном солнце ошибиться было невозможно. Что же ему теперь делать? Перво-наперво – во что бы то ни стало запереть дверь. Томсон на цыпочках подошел к ней, приник ухом и, замерев, прислушался: вдруг изнутри донесется тяжелое дыхание – и все разъяснится самым прозаическим образом? Нет, в комнате царила полная тишина. Слегка дрожавшей рукой он вставил ключ в замочную скважину, повернул его, раздался щелчок – и в тот же миг мягкие, неуверенные шаги начали приближаться к двери с другой стороны. Томсон опрометью, как заяц, влетел к себе номер и заперся там; он сознавал всю хрупкость этой защиты – ни двери, ни замки не способны служить преградой тому, чей образ был у него на уме; но лучшего он в тот момент не смог придумать. Впрочем, ничего не случилось – он всего-навсего пережил томительные минуты тревожного ожидания, а потом принялся лихорадочно соображать, что делать дальше. Первым его желанием, разумеется, было как можно скорее убраться из дома, где обитает такой жилец. Но буквально накануне он сообщил хозяину, что остается по меньшей мере еще на неделю, – и, перемени он теперь свои планы, его наверняка заподозрят в том, что он сунул нос куда не следовало. Более того, Беттсы либо знали про своего необычного жильца все, но при этом не покидали дом, либо не знали ровным счетом ничего (и то и другое означало, что бояться нечего), либо, наконец, знали достаточно, чтобы держать его взаперти, но недостаточно, чтобы счесть его присутствие угнетающим; в любом случае, особых причин для страха, похоже, не было и никакой серьезной опасности Томсон покамест не подвергался. Словом, самым простым решением было остаться.

И он остался еще на неделю. К двери юго-западной комнаты он больше не подходил, хотя нередко в тихие дневные или вечерние часы замирал в коридоре и подолгу вслушивался, – однако ни единого звука с той стороны не доносилось. Резонно было бы предположить, что Томсон предпринял попытки разузнать какие-нибудь истории, связанные с гостиницей, – не у Беттсов, само собой, а, например, у приходского священника или деревенских старожилов; но нет, его обуяла скрытность, как это обычно случается с людьми, которые столкнулись с чем-то небывалым и поверили в реальность увиденного. И все же чем ближе становился день отъезда, тем сильнее Томсону хотелось найти то или иное объяснение тому, что так его испугало. Во время своих одиноких прогулок он упорно изыскивал способ еще раз, и как можно более ненавязчиво, заглянуть при свете дня в ту комнату – и в конце концов у него родился план. Он уедет дневным поездом, около четырех часов пополудни. Когда у входа его будет ожидать пролетка с уже занесенным внутрь багажом, он в последний раз поднимется на второй этаж, чтобы осмотреть свой номер и убедиться, что ничего не забыл, – а потом тем самым ключом (который он загодя смазал машинным маслом, как будто это имело какое-то значение!) снова на миг откроет ту самую дверь – и тотчас же опять закроет.

Все пошло так, как задумывалось. Счет был оплачен, затем, пока багаж грузили в пролетку, состоялся короткий прощальный разговор: «…замечательные места… было очень уютно, благодарю вас и миссис Беттс… надеюсь когда-нибудь снова вас навестить…» – с одной стороны, а с другой – «…очень рад, что вы остались довольны, мы старались… спасибо на добром слове… погода, надо сказать, выдалась на славу…». А потом: «Я поднимусь наверх, погляжу, не забыл ли книгу или еще что-то… о, не извольте беспокоиться, я туда и обратно». И, стараясь ступать как можно тише, Томсон прокрался к двери и отпер ее. Иллюзия оказалась вмиг развеяна. Он чуть не расхохотался во весь голос. На край кровати кто-то водрузил – или, если угодно, посадил – самое обычное огородное пугало! Пугало, принесенное, конечно, из сада и заброшенное в пустующую комнату… Все так; но тут веселье сошло на нет. Бывают ли у пугал белые костяные ступни? Заваливается ли у них голова на плечо? Носят ли они на шее цепи и железные ошейники? И могут ли они вставать и передвигаться, пусть неуклюже, по полу, уронив руки вдоль туловища, покачивая головой и трясясь при каждом шаге?