Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 78)
„Что ж, мастер Реджинальд, вы правильно подумали, что бы там ни навело вас на эту мысль. И я скорее, чем кто другой в наших краях, не говоря уж о старом дурне Эллисе, расскажу вам всю правду. Значит, дело было так. Самый короткий путь от нашего дома к Алленовой ферме лежал через лес, и, пока мы были мал мала меньше, бедной матушке приходилось ходить на ферму за молоком. Мистер Аллен держал ферму на земле, которая тогда принадлежала вашему отцу, и он был хороший человек, никогда не откажет семье с малыми ребятами – хоть понемногу, но всем хватало. Ну да не о том сказ. Матушка страсть как не любила ходить через лес: за лесом этим водилась дурная слава – теперь вон и до вас докатилась. Но в иной день, бывало, заработается допоздна, и тогда уж хочешь не хочешь, а иди напрямки. В такие дни матушка возвращалась сама не своя. Помню, как-то раз они с отцом говорили об этом, и он сказал ей: „Полно, Эмма, ничего тебе не сделается“. А она в ответ: „Ах, Джордж, ты просто не знаешь и помыслить не можешь! Мне будто голову насквозь проткнули, аж ум за разум зашел: стою и не понимаю, где я. Тебе легко говорить, Джордж, сам-то в потемках не ходишь туда, только днем!“ А он ей: „Само собой, днем! Что я, дурак, в потемках блуждать?“ Долго они препирались… Ну, так она и маялась, бедняжка, год за годом, совсем, поди, извелась, только выхода у нее не было: раньше времени за молоком идти без толку, а послать заместо себя кого-то из детей тоже нельзя – неровен час, перепугаются до смерти. Она даже не рассказывала нам ничего. „Нет уж, – повторяла она, – хватит того, что я терплю эту муку. Никому такого не пожелаю! И незачем другим про это слышать“. Но однажды она все-таки проговорилась при мне: „Сперва вроде как шорох быстрый по кустам идет, то навстречу, то вдогонку, смотря по часу дня, а после крик – такой крик, что в одно ухо шилом вонзается и сквозь голову из другого выходит, и чем позже я иду через лес, тем вернее услышу его дважды. До трех раз покуда не дошло, Бог миловал“. Тогда я возьми и спроси ее: „Получается, кто-то шастает по лесу туда-сюда?“, а матушка мне в ответ: „Вот-вот… И чего ей надобно, ума не приложу“. Я удивился: „Так это женщина, да, мама?“ И она сказала мне: „Да, на мой слух, это женщина“.
Кончилось тем, что мой отец поговорил с вашим, мол, Беттонский лес ни на что не годен. „Ни зверья, ни дичи – во всем лесу птичьего гнезда не сыщешь. Никакой пользы от такого леса нету“. И после многих разговоров ваш отец пришел расспросить мою матушку и увидел, что она не какая-нибудь глупая деревенская курица, которая поднимет переполох на ровном месте. Потом он поспрашивал других и что-то такое для себя уяснил и положил все на бумагу – его записка должна быть где-то в доме у вас, мастер Реджинальд. Вот тогда ваш отец и приказал срубить лес. Как сейчас помню, работали только засветло, после трех – ни-ни“.
„Неужели там ничего не нашли, Митчелл, ничего такого, что все объяснило бы? Чьи-то истлевшие кости… что-нибудь в этом роде?“
„Ничегошеньки, мастер Реджинальд, только след от ограды и канавы посередине – теперь над той старой канавой изгородь из колючки. Там все так раскорчевали, что, если бы чья могила была в лесу, наткнулись бы на нее, не иначе. Да, лес-то вырубили… Только, сдается мне, понапрасну. Здешний народ как не жаловал это место, так досель и не жалует“.
Вот вам рассказ Митчелла, – подытожил Филипсон. – Он не многое добавляет к тому, что нам известно, и, в сущности, ничего не объясняет. Попробую разыскать отцовские записи».
«Почему же отец ничего вам не рассказывал?»
«Он умер еще до того, как я пошел в школу. Наверное, не хотел пугать своих детей страшными историями. Помню, однажды нянька устроила мне хорошую взбучку за то, что я побежал по тропе к лесу: дело было зимой, под вечер, мы с ней вдвоем откуда-то возвращались. Но в светлое время никто не запрещал нам ходить в лес, только почему-то нас туда не тянуло».
«Хм! Как вам кажется, вы сумеете отыскать отцовские записи?»
«Думаю, да. Скорее всего, далеко искать не надо. Полагаю, интересующий нас документ в шкафу у вас за спиной. Там лежит пара связок с разными семейными бумагами, я нарочно держу их под рукой – иногда просматриваю. Мне попадался конверт с надписью „Беттонский лес“, но, поскольку леса больше нет, я не удосужился заглянуть в него. Однако ничто не мешает нам сию минуту это исправить».
«Погодите, – остановил я его (как ни хотелось мне оттянуть свое признание, по всему выходило, что признаться пора). – Если хотите знать мое мнение, Митчелл не зря сомневается, что все неприятности исчезли вместе с лесом, и вот почему».
И я поведал ему все то, что еще раньше поведал вам. Надо ли говорить, что Филипсона мой рассказ чрезвычайно заинтересовал.
«Неужели до сих пор?.. – изумился он. – Просто поразительно. Слушайте, давайте сейчас вместе сходим туда и поглядим, что будет».
«Нет, и не просите, – отрезал я. – Если бы вы испытали подобное на собственной шкуре, то скорее отправились бы за десять миль в противоположном направлении. Даже не думайте. Лучше достаньте этот конверт. Посмотрим, что удалось выяснить вашему отцу».
Филипсон распечатал конверт и вслух зачитал три или четыре страницы торопливых записей, которым был предпослан эпиграф – строка из «Гленфинласа» Вальтера Скотта (по-моему, очень уместная): «Там нечисть ходит и кричит!»
Далее шло изложение отцовской беседы с матерью Митчелла, из которого приведу лишь одну короткую выдержку.
«Я спросил, как ей кажется, не видала ли она чего-нибудь такого, что могло бы издавать эти звуки. Она ответила: только однажды, когда в лесу было темнее, чем всегда в этот час. Что-то заставило ее оглянуться на шелест в кустах позади, и ей показалось, будто странное существо в лохмотьях, с простертыми вперед руками, быстро-быстро настигает ее. Она очертя голову побежала к перелазу в изгороди, впопыхах зацепилась за что-то подолом и порвала платье».
Затем отец посетил еще двух местных жителей, которые говорили с ним весьма неохотно, полагая, вероятно, что творящееся в Беттонском лесу бросает тень на их приход. Тем не менее одна из этих двоих, миссис Эмма Фрост, после долгих уговоров согласилась повторить то, что когда-то слыхала от своей матери. «Говорят, раньше хозяйкой усадьбы была титулованная леди, ее фамилия по первому мужу – потом она снова вышла замуж – Браун или, может быть, Брайан. – („Да, верно, до нас Беттон-кортом владели Брайаны“, – вставил Филипсон.) – Так вот, эта леди будто бы передвинула соседскую межу и прибрала к рукам самое богатое в нашей округе пастбище, по праву принадлежавшее двум сироткам, за которых некому было заступиться. Еще говорят, будто с годами она совсем потеряла стыд и в Лондоне подделала какие-то бумаги, хотела присвоить чужие деньги – тысячи фунтов! – но на сей раз ее разоблачили. Ей грозил суд и, скорее всего, смертный приговор, только она вовремя успела скрыться. Однако нельзя скрыться от проклятия, ибо проклят тот, кто нарушит межу ближнего своего! И потому мы думаем, что она не покинет Беттон, покуда межу не вернут на законное место».
По поводу этого условия автор оставил следующую (и последнюю) запись: «К сожалению, я совершенно не представляю, каким образом установить бывших владельцев земли, прилегающей к лесу. Одно могу сказать со всей определенностью: если бы я знал, кто представляет ныне их интересы, то не пожалел бы сил, чтобы возместить ущерб от несправедливости, учиненной в далеком уже прошлом. Ибо невозможно отрицать, что в Беттонском лесу неспокойно в том смысле, каковой вытекает из рассказов здешних жителей. Пребывая в полном неведении относительно площади неправедно прирезанной земли и личности законных владельцев, я взял себе за правило по крайней мере вести отдельный учет доходов с этой части своего поместья; кроме того, я передаю на общее благо прихода и разные благотворительные цели денежную сумму, условно равную ежегодному прибытку от пяти акров земли, и надеюсь, что мои наследники последуют моему примеру».
Что ж, теперь вы знакомы с содержанием записок мистера Филипсона-старшего. Для тех, кто, как и я, любит перелистывать тома «Государственных процессов», должно быть очевидно: мистер Филипсон узнал довольно, чтобы тайное стало явным. Мы с вами непременно вспомним, что в отчетах за период между 1678 и 1684 годами леди Айви, прежде известная как Феодосия Брайан, фигурирует в нескольких судебных процессах – попеременно то как истец, то как ответчик – и что вся ее долгая тяжба с деканом и капитулом собора Святого Павла связана с попыткой заявить права на земельный участок значительной площади и большой ценности в Шедуэлле. Вспомним и то, как на последнем из этих процессов под председательством лорда главного судьи Джеффриса было неопровержимо доказано, что документы, подтверждающие ее права, являются подложными и были изготовлены по ее приказу; и то, как после брошенного ей обвинения в лжесвидетельстве и подлоге она бесследно исчезла – настолько бесследно, что ни один из специалистов по уголовным делам того времени до сих пор не ответил мне на вопрос, что с нею сталось.
Но не наводит ли моя история на мысль, что эта леди все еще дает о себе знать в том краю, где она провернула одну из своих первых – и более успешных – афер?