Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 77)

«Вам виднее. Только хорошенько запомните все, что он скажет, ничего не упустите. Ну а я, если погода разъяснится, выйду прогуляться, а если нет, снова возьмусь за книги».

Погода и впрямь разъяснилась, по крайней мере настолько, чтобы подняться на ближайший холм и с вершины обозреть окрестности. Я не имел представления о здешнем ландшафте: это был мой первый визит к Филипсону, точнее, первый день моего первого визита. Без всякого дальнего умысла я прошел в конец сада и миновал мокрые заросли кустарника, решив не противиться неосознанному стремлению – хотя вполне ли неосознанному? – которое побуждало меня на каждой развилке брать влево. В итоге минут через десять-пятнадцать тропа, окаймленная блестевшими от воды рядами самшита, лавра и бирючины, привела меня к псевдоготической арке в каменной стене, которая окружала всю территорию усадьбы. Дверь запиралась на защелку, и я не стал притворять ее, чтобы она не захлопнулась. Потом перешел через дорогу и по тропе между живыми изгородями начал подниматься в гору. Пройдя с полмили, я оказался перед калиткой; за ней лежало открытое, поросшее травой поле. Отсюда можно было охватить взглядом и усадьбу, и деревню, и все вокруг. Я прислонился спиной к калитке и устремил взор на западное подножие холма.

Полагаю, нам всем знакомы эти пейзажи, хотя бы по гравюрам (кажется, Беркета Фостера – или кого-то из его предшественников?), которые украшают томики стихов, некогда составлявших обязательную принадлежность гостиных наших отцов и дедов. Дивные томики «в декоративных тканевых переплетах с золотым тиснением» – так, если не ошибаюсь, рекламировали их книготорговцы. Я и сам горячий поклонник трогательных пейзажных сценок, особенно таких, где мирный селянин, опершись на воротца изгороди, с высоты любуется на шпиль деревенской церкви, окутанный кронами величественных старых деревьев, и на плодородную долину, исчерченную линиями изгородей и окаймленную далекими холмами… И где-то там, за их грядой, светило дневное садится (или, возможно, встает), лаская облака своим последним, затухающим (или только еще набирающим силу) лучом. Я недаром употребил все эти поэтические обороты: на мой вкус, они лучше других соответствуют вышеупомянутым очаровательным картинкам. Будь моя воля, я дорисовал бы еще и дол, и рощу, и бедную хижину, и быстрый поток. Уверяю вас, подобные пейзажи любы мне, и один из них я сейчас воочию видел пред собою. Он мог бы служить иллюстрацией к сборнику «жемчужин духовной песни», составленному некоей благочестивой леди (один экземпляр был подарен на день рождения Элеоноре Филипсон в 1852 году ее любящей подругой Миллисентой Грейвз).

Внезапно я вздрогнул, будто меня ужалили. В правом ухе раздался пронзительный крик – нестерпимо режущий, визгливый, как писк летучей мыши, только десятикратно усиленный: от эдакого звука невольно усомнишься, в порядке ли твой рассудок. Я охнул, зажал ухо рукой и похолодел от ужаса. Какой-то сбой в кровообращении, подумал я, надо обождать минуту-другую – и немедленно возвращаться в дом. Но напоследок мне хотелось еще раз взглянуть на вид с холма, чтобы он запечатлелся в памяти. Однако, повернув голову, я увидел, что пейзаж уже не тот. Солнце скрылось за соседним холмом, и на зеленые просторы сошел полумрак. И когда часовой колокол на церковной башне пробил семь, все мысли о том, как сладостны часы вечернего досуга, каким благоуханием цветов и леса полон воздух, как в эту самую минуту на ферме в миле или двух отсюда кто-то скажет: «Послушайте, как звонко после дождичка поет наш колокол!» – все благостные мысли покинули меня. Вместо них в голове теснились мрачные видения: почерневшие балки, бесшумно крадущиеся пауки и хищные совы на верхотуре старой башни, а на земле – забытые могилы с их неприглядным содержимым; и неумолимый бег времени, и все, что время у меня отняло. И в тот же миг над моим левым ухом, так близко, как если бы орущий рот был всего в дюйме от моей головы, вновь раздался пронзительный, душераздирающий визг.

Однако по крайней мере в одном я удостоверился: крик раздавался снаружи. Отчего-то сразу вспомнилось: «Один язык мне внятен – это крик!» Никогда, ни до ни после, не доводилось мне слышать звука более омерзительного, но странное дело: я не улавливал в нем никакой эмоции и сомневался, что в нем есть смысл. Казалось, единственным его назначением было загасить всякий проблеск радости, задушить саму возможность радоваться и сделать твое пребывание здесь невыносимым, так чтобы ты сам не чаял убраться отсюда подобру-поздорову. Разумеется, напрасно было бы искать глазами источник звука, однако я не сомневался, что, если замешкаюсь, зловредная тварь, которой суждено нести здесь бессмысленный вечный дозор, вновь атакует меня, и мне невыносимо было думать, что придется в третий раз испытать этот кошмар. Я поспешил вернуться на тропу и скорым шагом спустился с холма, но перед аркой в стене нерешительно остановился. Сумею ли я найти путь среди мокрых аллей в сгустившихся сумерках? Нет, честно признался я себе, мне страшно блуждать одному среди мрака и сырости. Нервы мои были до того расстроены, что малейшая неожиданность вроде вспорхнувшей из-под ног птички или прыснувшего из-под куста зайца могла стать последней каплей. Я почел за лучшее не сходить с дороги, которая тянулась вдоль стены, и через некоторое время с большим облегчением увидел усадебные ворота и сторожку, а главное – Филипсона, приближавшегося ко мне со стороны деревни.

«Ну и где же вы гуляли?» – спросил он.

«Поднялся на холм по тропе – через дорогу от каменной арки в стене».

«Вот как! Считайте, что побывали на том самом месте, где рос Беттонский лес, – если дошли до пастбища на вершине холма».

Верите ли, прозорливый читатель, только после этих слов я сложил в голове два и два. Вы спросите, рассказал ли я Филипсону в ту же минуту, что со мной приключилось. Нет. Прежде я никогда не сталкивался с так называемыми сверхъестественными, или паранормальными, или суперфизическими явлениями, и хотя мне было совершенно ясно, что вскоре так или иначе придется все рассказать, обсуждать эту тему сейчас не хотелось. Кажется, я где-то читал, будто бы такая реакция типична для новичка. Поэтому я только спросил:

«А что ваш старик? Удалось вам поговорить с ним?»

«Старик Митчелл? Да, удалось даже вытащить из него кое-что. Но об этом после ужина. Престранная, скажу я вам, история».

И когда после ужина мы устроились в креслах, Филипсон начал пересказывать – слово в слово, как он заверил, – свой диалог с местным старожилом.

«Митчелл, которому теперь уже под восемьдесят, встретил меня в кресле-каталке. Старик живет вместе с замужней дочерью, которая ходила туда-сюда, собирая на стол к чаю, пока длилась наша беседа.

После обычного обмена приветствиями я приступил к делу:

„Митчелл, я хочу, чтобы ты объяснил мне кое-что про наш лес“.

„Про какой такой лес, мастер Реджинальд?“

„Про Беттонский. Припоминаешь?“

Митчелл медленно поднял руку и укоризненно погрозил пальцем.

„Ваш отец срубил Беттонский лес, мастер Реджинальд, он, и никто другой!“

„Ну, это мне известно, Митчелл. И не надо смотреть на меня так, словно в этом есть моя вина“.

„Ваша вина? Нет, что вы! Я же говорю – отец ваш срубил, он тогда был тут хозяин“.

„Понятно. Но разве не твой отец посоветовал ему избавиться от леса? Интересно знать почему“.

Митчелл лукаво прищурился.

„Так ведь мой-то отец служил у вашего лесником, а прежде служил еще у вашего деда – кому и знать было про лес, как не ему. Коль посоветовал, надо думать, имелись у него на то причины“.

„Разумеется, имелись, вот ты и расскажи мне, что за причины“.

„Помилуйте, мастер Реджинальд, откуда мне знать, какие там у него были причины! Уж сколько лет прошло“.

„Да, лет прошло немало, простительно тебе забыть, даже если и знал. Делать нечего, придется идти к старику Эллису. Может быть, он что-нибудь вспомнит“.

Как я и рассчитывал, мои слова возымели действие.

„К Эллису! – обиженно проворчал Митчелл. – Первый раз слышу, чтобы кто-то понадеялся на Эллиса. От него и раньше-то проку не было, а теперь и подавно. Не ожидал я от вас, мастер Реджинальд, не ожидал. Да что ваш Эллис может рассказать такого, чего я сам не расскажу про Беттонский лес, и по какому праву он будет что-то говорить вперед меня, хотел бы я знать. У кого отец всю жизнь работал здесь лесником, а? Его родитель землю пахал, и только. Кого хотите спросите, кто из нас двоих больше разумеет, любой вам ответит, вот увидите“.

„Ты все верно говоришь, Митчелл, только, если ты не желаешь рассказывать мне про Беттонский лес, хоть и знаешь больше других, я буду вынужден обратиться к кому-то еще и выяснить что смогу, а старик Эллис живет здесь немногим меньше тебя“.

„Меньше – на полтора года меньше! Кто говорит, что я не желаю рассказывать вам про Беттонский лес? Да пожалуйста! Только уж больно чудна́я история. По моему рассуждению, ни к чему о ней знать всей округе. Лиззи, ты давай посиди чуток в кухне. Нам с мастером Реджинальдом надо потолковать с глазу на глаз. Но вы сперва скажите мне, мастер Реджинальд, отчего вдруг сегодня вы завели об этом речь?“

„Просто сегодня я случайно узнал о старой прибаутке про Беттонский лес: дескать, нежить там „шалит-гуляет“… И подумал, нет ли тут связи с решением срубить его. Только и всего“.