Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 61)

– Вот как? И он сам вам об этом сказал? Признаться честно, я не вижу в этом лоскутке решительно ничего зловещего.

– А уж я и подавно, сэр. Я ему, собственно, так и сказал. «Ладно тебе, Гэтвик, – сказал я, – что не так? Откуда такие предрассудки – потому как иного слова я не подберу!» Так ведь нет, он не дал никакого объяснения! Пришлось мне, как вот сейчас, ограничиться пожатием плеч и cui bono[59]. Ну, как бы там ни было, вот что нам нужно доработать.

И они вернулись к обсуждению технических подробностей заказа.

Подбор цветов для изнанки, каймы и узлов из ленты занял больше всего времени, и по ходу дела пришлось многократно пересылать туда и обратно и оригинальный лоскут, и новые образцы. Кроме того, часть августа и сентябрь Дентоны провели за пределами поместья. Поэтому отрез, достаточный для того, чтобы выкроить из него занавески для трех или четырех спален, где их предполагалось повесить, удалось соткать только к октябрю.

В день святых Симона и Иуды тетушка с племянником вернулись в поместье после короткой отлучки и обнаружили, что все готово, – результат их полностью удовлетворил. Новые занавески изумительным образом гармонировали с прочей обстановкой спален. Одеваясь к обеду, мистер Дентон внимательно обозрел свою комнату, где было довольно много ситца, и в очередной раз порадовался счастливому случаю, благодаря которому он в один день сначала позабыл выполнить тетушкино поручение, а потом обрел на диво эффективное средство исправить свою оплошность. За обедом он отметил, что узор замечательно успокаивает, но при этом совсем не банален. А мисс Дентон – кстати, в ее комнате этой ткани не было – всецело с ним согласилась.

На следующее утро за завтраком мистер Дентон внес небольшую оговорку в свои похвалы – впрочем, совсем незначительную.

– Я жалею об одном, – сказал он. – Зря мы позволили соединить вертикальные полосы в верхней точке. Мне кажется, без этого было бы лучше.

– Вот как? – с любопытством произнесла тетушка.

– Да: вчера вечером я читал в постели, и мой взгляд то и дело на них отвлекался. Я имею в виду, что время от времени невольно на них посматривал. Создавалось впечатление, будто кто-то неотрывно глазеет на меня из-за занавесок, причем оттуда, где нет никаких кромок, и мне сдается, это оттого, что наверху все полосы сходятся. Кроме этого, меня ничего не тревожило, разве что ветер.

– Что ты говоришь? Мне показалось, ночь была безветренной.

– Возможно, его было слышно только с моей стороны дома, но ветер дул, даже качал занавески и шелестел ими; было довольно неприятно.

В тот вечер к ним приехал погостить холостой друг Джеймса Дентона, его поместили в спальне на одном этаже с хозяином, только находившейся в самом конце длинного коридора, который разделяла посредине красная, обитая сукном дверь, защищавшая от шума и сквозняков.

После ужина все разошлись. Мисс Дентон удалилась первой, мужчины засиделись до одиннадцати. Спать Джеймсу Дентону еще не хотелось, и он, устроившись в кресле, некоторое время читал. Незаметно для себя он задремал, затем проснулся и вдруг вспомнил, что его коричневый спаниель, которого он обычно забирал на ночь к себе в спальню, на этот раз не поднялся с ним наверх. Потом мистер Дентон решил, что ошибся, поскольку, шевельнув рукой, перекинутой через подлокотник кресла, почувствовал прикосновение шерсти к своей ладони в нескольких дюймах над полом; тогда он вытянул руку, погладил и потрепал ею что-то округлое. Однако непривычное ощущение и полная неподвижность вместо привычного ерзанья заставили его скосить взгляд вниз. То, до чего он дотрагивался, поднялось ему навстречу. Оно, судя по всему, приползло на животе, и то была, как он вспоминал позднее, человеческая фигура. Вот только различить черты лица, которое маячило всего в нескольких дюймах от его собственного, оказалось невозможно, – видны были лишь волосы. Фигура не имела определенной формы, однако от нее исходила угроза настолько зловещая, что мистер Дентон вскочил с кресла и опрометью кинулся прочь из комнаты – слыша при этом, как стонет от страха, – и поступил он, без сомнения, весьма благоразумно. С разбегу он налетел на обитую сукном дверь, делившую коридор на две части, и, забыв, что она открывается в его сторону, заколотил в нее изо всех сил – и тут вдруг почувствовал, как что-то мягко и бессильно когтит ему спину, причем все сильнее и сильнее, и что неведомая рука – а может, и нечто похуже руки – обретает плоть по мере того, как гнев его преследователя нарастает. Тут он вспомнил, что́ следует сделать с дверью, распахнул ее, захлопнул за собой, влетел в комнату друга – и большего нам знать не обязательно.

Любопытно, что за все время с момента приобретения дневника Пойнтера Джеймс Дентон ни разу не задался вопросом, откуда в нем взялся этот лоскут ткани. Да, дневник он прочитал от корки до корки, но не обнаружил там никаких упоминаний на сей счет, после чего пришел к выводу, что сказать про этот лоскут попросту нечего. Однако, уезжая из поместья Рендком (и пока еще не ведая, навсегда или нет), – на чем он, естественно, настоял на следующий день после пережитого им ужаса, который я попытался облечь в слова, – он забрал дневник с собой. В домике на побережье он уже более тщательно изучил ту часть книги, к которой был приколот лоскут. Оказалось, что все его изначальные подозрения – а он их прекрасно помнил – были совершенно справедливы. Две-три страницы были склеены вместе, но притом густо исписаны – это стало ясно, когда он проглядел листы на просвет. Их легко удалось разделить с помощью пара, ибо клей давно высох, – и там нашлась запись, имевшая к лоскуту самое непосредственное отношение.

Запись была сделана в 1707 году.

«Многое мне сегодня поведал старый мистер Касбери из Акрингтона о молодом сэре Эверарде Чарлетте, какового запомнил студентом без стипендии, обучавшимся в Юниверсити-колледже, причем мистер Касбери полагал, что юноша принадлежит к тому же семейству, что и доктор Артур Чарлетт – нынешний ректор того самого колледжа. Чарлетт этот был весьма миловидным юным джентльменом, но при этом разгульным безбожником и любителем заложить за галстук – так в те дни называли людей пьющих, так их называют, насколько оно мне ведомо, и по сей день. Неоднократно получал он серьезные нарекания за свои необузданные выходки: и если бы вся история его безрассудств выплыла на свет, это наверняка привело бы к исключению, но лишь при условии, что некому было бы за него порадеть, а на этот счет у мистера Касбери были определенные подозрения. Был этот юноша чрезвычайно хорош собой и ходил всегда без парика, ибо обладал роскошной шевелюрой, в каковой связи – да еще и учитывая его разгульный образ жизни – прозвали его Авессаломом, и сам он любил повторять, что да, он действительно сократил срок жизни старика Давида, имея при этом в виду своего отца, сэра Джоба Чарлетта, пожилого почтенного кавалера.

Замечу, что мистер Касбери, по его собственным словам, не запомнил точно год смерти сэра Эверарда Чарлетта, однако это случилось в 1692-м или 1693 году. Скончался он внезапно, в октябре месяце. [Несколько строк, где описаны его дурные привычки и непристойные выходки, я опускаю.] Поскольку накануне вечером мистер Касбери видел молодого человека, да еще и в прекрасном расположении духа, весть о смерти сэра Эверарда сильно его поразила. Юношу обнаружили в городской сточной канаве, причем голова его оказалась наголо обрита. По нем звонили почти все оксфордские колокола, ибо был он дворянином, и на следующую ночь его погребли в восточном приделе собора Святого Петра. Однако, когда два года спустя преемник его решил перевезти останки в их сельское имение, выяснилось, что гроб (который по несчастливой случайности раскрылся) заполнен волосами, что звучит непредставимо, хотя, насколько мне известно, прецеденты тому в анналах имеются, например в „Истории Стаффордшира“ доктора Плота.

После кончины Чарлетта всю обстановку его комнат вывезли, и мистеру Касбери достался лоскут от занавески, узор которой – так поговаривали – Чарлетт придумал лично в память о своих волосах: дал человеку, выполнявшему заказ, одну прядь; фрагмент, который я здесь прикрепляю, является фрагментом той ткани, я же получил его от мистера Касбери. По его словам, в узоре этом имеется некая особенность, хотя какая именно, он так и не разобрал, да и предпочитал в это не вдумываться».

Деньги, потраченные на изготовление занавесок, можно было с тем же успехом бросить в огонь. А когда эта история дошла до мистера Каттелла, он откликнулся на нее еще одной цитатой из Шекспира. Вы ее угадаете без труда. Она начинается словами: «Есть много в небесах и на земле…»

Эпизод из истории собора

Одному ученому джентльмену как-то поручили изучить и описать архивы Саутминстерского кафедрального собора. Разбор архива требовал весьма значительного времени, поэтому джентльмен счел необходимым снять в городе жилье, ибо, хотя соборное духовенство и отнеслось к нему с отменным гостеприимством, мистер Лейк предпочитал некоторую свободу. Это было встречено с пониманием, и в результате мистер Лейк получил от настоятеля письмо, где тот советовал – в случае, если подходящее жилье пока не найдено, – обратиться к мистеру Уорби, старшему причетнику, поскольку дом его удобно расположен по соседству с церковью, а сам он готов пустить к себе тихого жильца на три-четыре недели. Именно об этом и мечтал мистер Лейк. Они легко договорились об условиях, и в начале декабря, подобно мистеру Дэчери (что он не преминул отметить про себя), наш изыскатель получил в свое распоряжение весьма недурную комнату в старинном «соборном» доме.