Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 42)
Описание этих скульптур содержит также ряд дополнительных деталей, и, учитывая, что этой резьбы более не существует, оно представляет значительный интерес. Стоит процитировать отрывок из концовки письма:
«Просматривая впоследствии приходно-расходные книги капитула, я выяснил, что резные фигурки в приалтарной части были выполнены не голландскими мастерами, как считалось ранее, а местным жителем по фамилии Остин. Древесина взята из дубовой рощи неподалеку, что растет на землях, принадлежащих настоятелю и капитулу, и известна под названием Священный лес. Недавно, наведавшись в приход, где находится эта роща, я узнал от одного почтенного старожила, что в округе до сих пор ходят легенды о высоте и возрасте дубов, древесину которых использовали при возведении величественного здания, описанного, пусть и несколько скупо, чуть выше. Одно из деревьев, стоявшее некогда в самой сердцевине рощи, именовалось, как припомнил мой собеседник, Висельным дубом. Уместность этого названия подтверждена тем, что в земле возле его корней было обнаружено множество человеческих костей; примечателен и другой факт: в определенные дни года те, кто желал добиться успеха в любви или иных делах, прикрепляли к ветвям упомянутого дуба небольших куколок, которых мастерили из соломы, веток и прочих подручных материалов».
Впрочем, довольно об археологических разысканиях нашего архидьякона; вернемся к основной его деятельности, какой она отражена в дневниках. В первые три года он упорно и прилежно трудился, неизменно пребывая в приподнятом расположении духа, и, несомненно, именно в ту пору приобрел заслуженную репутацию любезного и гостеприимного человека, о которой говорится в некрологе. Однако по прошествии некоторого времени над ним как будто нависла некая тень, которая мало-помалу становилась все гуще и мрачнее, – что, безусловно, не могло не отразиться на его поведении. За неимением иного подходящего собеседника он поверял свои страхи и заботы лишь дневнику; женат он не был, сестра жила с ним наездами. Подозреваю, впрочем, что он предавал бумаге все, о чем мог бы поведать. Приведу ряд выдержек.
Дни становятся ощутимо короче. Я привел в порядок архидьяконские бумаги, и нужно искать себе новое занятие, за которым я стану проводить осенние и зимние вечера. То, что здоровье не позволяет Летиции остаться здесь на эти месяцы, – довольно болезненный удар для меня. Почему бы не продолжить работу над „Защитой епископата“? Труд может оказаться полезным.
Летиция уехала в Брайтон.
На вечерней службе впервые зажгли свечи в алтаре. Для меня это стало потрясением: оказывается, меня страшно тяготит темное время года.
Глубоко поражен видом резьбы на моей кафедре: похоже, раньше я не обращал на нее должного внимания, да и на сей раз вгляделся совершенно случайно. Во время исполнения „Magnificat“[45] меня, сообщаю с прискорбием, едва не сморил сон. Ладонь моя лежала на резной фигурке кота – ближайшей из трех с краю кафедры. Я этого не сознавал, ибо не смотрел туда, покуда не ощутил, что касаюсь чего-то податливого, что под рукой у меня довольно жесткая и грубая шерсть, и внезапное движение, как будто зверек поворачивал голову, чтобы меня укусить. В тот же миг я резко очнулся от сна и, видимо, негромко вскрикнул, потому что господин казначей быстро обернулся в мою сторону. Неприятное ощущение было так сильно, что я невольно отер руку о стихарь. По окончании службы я, пребывая под впечатлением от этого досадного происшествия, внимательно рассмотрел фигурки и впервые отметил, сколь искусно они сделаны.
Как мне не хватает общества Летиции! По вечерам, проработав, сколько хватает сил, над „Епископатом“, не могу найти себе места. Дом слишком велик для одинокого мужчины, а гости наведываются крайне редко. В спальню я ухожу с бередящим душу ощущением, что в доме все-таки кто-то есть. Более того (себе-то можно в этом признаться), я слышу голоса. Я прекрасно знаю, что это распространенный синдром постепенного угасания мозговых функций – но я тревожился бы меньше, если бы подозревал, что дело именно в этом. Однако я этим не страдаю, да и в истории нашей семьи нет ничего, что давало бы почву для подобных домыслов. Труд, усердный труд и скрупулезное выполнение возложенных на меня обязанностей – вот лучшее лекарство, и я совершенно убежден, что оно меня исцелит.
Вынужден признать, что неприятности мои только усугубляются. Вчера, вернувшись за полночь из дома настоятеля, я зажег свечу, собираясь подняться наверх, и почти на самом верху лестницы услышал шепот: „Позвольте пожелать вам счастливого Нового года“. Ошибки быть не может: слова прозвучали отчетливо и очень выразительно. Если бы я выронил свечу (а это едва не случилось), страшно подумать, что могло бы произойти. Мне, однако, удалось одолеть последний лестничный марш, нырнуть к себе в спальню и запереть дверь, после чего никто не нарушал моего покоя.
Вчера ночью мне пришлось спуститься в кабинет, чтобы забрать часы, которые я, уходя спать, забыл на столе. Кажется, я был наверху последнего марша, когда кто-то отрывисто шепнул мне в самое ухо:
Вчера вечером произошла странная история, которую я предпочел бы забыть. Быть может, предав ее бумаге, я смогу увидеть ее в истинном свете, без преувеличений. Примерно с 9 до 10 вечера я работал в библиотеке. В коридоре и на лестнице вовсю разбушевалось нечто, что, так сказать, двигалось, не издавая звуков: я имею в виду, что там как будто постоянно кто-то перемещался, но, едва я прекращал писать и прислушивался или выглядывал в коридор, меня встречала полная тишина. Поднимаясь в спальню раньше обычного – около половины одиннадцатого, я не заметил по пути никакого шума. В тот вечер я велел Джону зайти позднее ко мне в кабинет за письмом к епископу – я хотел, чтобы рано утром мое послание доставили к нему в резиденцию. Поэтому Джон не ложился – и, услышав, как я удаляюсь, направился за письмом. В тот момент я позабыл о своей просьбе и, уходя, машинально захватил письмо с собой в спальню. Посему, услышав легкий стук в дверь – я как раз заводил часы – и негромкий вопрос: „Позвольте войти?“ (его я слышал точно), я вспомнил про Джона, взял письмо с туалетного столика и произнес: „Да, конечно“. Мой призыв, однако, остался без ответа, и именно тут, подозреваю, я и совершил оплошность: открыл дверь и протянул письмо через порог. Оказалось, что в коридоре никого нет, но в тот же самый миг дверь в дальнем его конце отворилась и появился Джон со свечой в руке. Я спросил, подходил ли он к двери моей спальни до того; он заверил меня, что нет. Мне очень не нравится эта ситуация, но, хотя с той минуты я был настороже и лишь с большим трудом сумел уснуть, должен признать, что в ту ночь больше ничего неподобающего не случилось».
С приходом весны, когда вернулась сестра, чтобы прожить с доктором Хайнсом несколько месяцев, записи в его дневнике приобрели более жизнерадостный характер – собственно говоря, никаких следов угнетенного состояния духа в них не прослеживается вплоть до начала сентября, когда он снова остался один. Тогда в них опять начинают мелькать признаки тревожности, на сей раз даже более сильной. К рассказу об этом я очень скоро вернусь, сейчас же позволю себе отступление и приведу документ, который, по моим представлениям, верным или ошибочным, имеет прямое отношение к сюжету моего повествования.
Из приходно-расходных книг доктора Хайнса, сохранившихся вместе со всем его архивом, следует, что вскоре после назначения его архидьяконом он начал ежеквартально перечислять сумму в 25 фунтов на имя лица, обозначенного инициалами Дж. Л. При отсутствии иных сведений из этого факта невозможно было бы сделать никаких умозаключений. Однако я связал его с крайне неряшливым и безграмотным посланием, которое, как и цитированное мною выше, хранилось в кармане обложки одного из дневников. Не сохранилось ни даты, ни марки, да и разобрать почерк оказалось непросто. Вот что там было написано:
«Даргой сэр,
ждала от вас вестачку уж ниделю но не дождамшись значить вы не палучимши мою где писана што у меня с муженком дурные дела в ентом году все ни слава богу на ферме и мы уму не приложем где наскресть на оренду очень плохие наши дела так вы бы вашею [видимо, „милостью“, но написано так, что в точности сказать невозможно] преслали бы нам сорок фунтов а то придеца мне сделать такое чиго не хочеца делать. Паскольку из за вас я потерямши сваю место у доктора Палтни оно по мне спроведливо что я вас об этом прашу и вы сами знаете что я могу сказать ежели спросют про енто ниприятное сабытие хотя я всегда со всеми жылаю быть добрая.
Ваша пакорна слуга
Примерно тогда же, когда, по моим соображениям, было написано это письмо, таинственному Дж. Л. было выплачено 40 фунтов.