Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 40)
– Позвольте отдать вам это, сэр. Кажется, это ваше.
Мимоходом глянув на билет, лежавший внутри, Карсвелл произнес желанный ответ: «Да, это мое, премного благодарен вам, сэр», – и затем убрал футляр в нагрудный карман.
Даже в немногие остававшиеся до прибытия в Дувр минуты – минуты, полные напряжения и тревоги, связанных с риском преждевременного обнаружения подброшенного листка, – оба джентльмена заметили, что в купе вокруг них как будто начала сгущаться тьма, а воздух стал теплее, и что Карсвелл сделался подавленным и беспокойным: он притянул к себе груду одежды и затем оттолкнул обратно, словно испытывая к ней отвращение, после чего сел прямо и подозрительно оглядел своих попутчиков. Те, испытывая тошнотворный страх, принялись все же собирать свои вещи; когда поезд остановился в Дувр-тауне, обоим показалось, что Карсвелл вот-вот заговорит с ними. Вполне естественно, что на коротком перегоне между городом и причалом они предпочли выйти в коридор.
На конечной остановке – возле причала – они покинули вагон, но, поскольку в поезде было совсем немного пассажиров, Харрингтону и Даннингу пришлось, разделившись, задержаться на платформе до тех пор, пока Карсвелл не проследовал в сопровождении носильщика мимо них, направляясь к пароходу. Только тогда они смогли без опаски пожать друг другу руки и обменяться горячими поздравлениями, при этом Даннинг от радости едва не лишился чувств. Харрингтон прислонил его к стене, а сам, пройдя чуть вперед, оказался неподалеку от трапа, к которому в этот момент как раз приблизился Карсвелл. Контролер проверил его билет, и пассажир, нагруженный своими пальто и пледами, прошел по трапу на борт. Внезапно контролер окликнул его: «Прошу прощения, сэр, а второй джентльмен показал свой билет?» В ответ с палубы донесся раздраженный голос Карсвелла: «Какого черта вы имеете в виду?» Контролер наклонился и посмотрел на него, и Харрингтон расслышал, как он произнес вполголоса: «Черт? Что ж, может, оно и так, я не поручусь, – а потом громко добавил: – Я ошибся, сэр. Должно быть, это ваши пледы. Прошу прощения!» Затем он сказал своему подчиненному, стоявшему рядом: «Собака с ним, что ли? Чудно. Я готов поклясться, что он был не один. Ладно, что бы это ни было, с ним разберутся на борту. Пароход уже отбывает. Еще неделя, и повалят отпускники».
Пять минут спустя с причала, озаренного луной и светом множества фонарей на дуврской набережной и овеваемого ночным бризом, были видны лишь тающие вдали огни парохода.
Много часов просидели эти двое в номере гостиницы «Лорд-губернатор». Несмотря на то что главная причина их страха была устранена, обоих одолевали тяжкие сомнения. Они были уверены, что послали человека на верную смерть, – но правильно ли они поступили? И не следовало ли хотя бы предупредить его о грозящей ему опасности?
– Нет, – сказал Харрингтон. – Если он убийца, а я в этом убежден, то мы всего лишь воздали ему по заслугам. Впрочем, если вы считаете, что так будет лучше… Но как и где вы могли бы предупредить его?
– У него билет только до Абвиля, – ответил Даннинг. – Я успел это заметить. Если я отправлю во все тамошние гостиницы, упомянутые в путеводителе Джоанна, телеграммы, в которых будет сказано: «Проверьте свой билетный футляр. Даннинг», то тем самым сниму с души камень. Сегодня двадцать первое, значит, у него будет в запасе целый день. Но боюсь, он уже безвозвратно ушел во тьму.
Текст телеграммы был передан для незамедлительной отправки в администрацию гостиницы «Лорд-губернатор»; однако получил ли адресат одно из этих посланий и, если получил, верно ли его понял, неизвестно. Известно лишь, что в полдень двадцать третьего июля некий английский путешественник, осматривая фасад церкви Святого Вольфрама в Абвиле, где в то время шли масштабные реставрационные работы, был поражен в голову камнем, который упал со строительных лесов, окружавших северо-западную башню, и погиб на месте; совершенно точно установлено, что на лесах в тот момент не было ни одного рабочего. Согласно найденным при нем документам, этим путешественником был мистер Карсвелл.
Остается добавить только одну подробность. При распродаже имущества Карсвелла Харрингтон приобрел довольно подержанное собрание работ Бьюика. Как он и предполагал, лист с гравюрой, изображающей путника и демона, был безжалостно вырван. И еще: благоразумно выждав некоторое время, Харрингтон решил рассказать Даннингу кое-что из того, что говорил во сне его брат; но Даннинг очень скоро прервал поток его воспоминаний.
Алтарь Барчестерского собора
Для меня история эта началась, когда я прочитал заметку в разделе некрологов одного из номеров «Джентльменс мэгэзин», вышедшего в самом начале XIX века.
«26 февраля в своем доме при Барчестерском соборе в возрасте 57 лет скончался преподобный Джон Бенвелл Хайнс, доктор богословия, архидьякон Сауэрбриджа и настоятель приходов Пикхилл и Кэндли. Он учился в ***-колледже Кембриджского университета, где одаренностью и прилежанием завоевал уважение преподавателей, и при получении первой ученой степени оказался в числе студентов, особо отличившихся по математике. Благодаря академическим успехам вскоре стал членом совета колледжа. В 1783 году был рукоположен в сан и вскоре благодаря своему другу и покровителю, его высокопреподобию епископу Личфилда, ныне покойному, получил приход в Рэнкстон-он-Эше. 〈…〉 Его стремительное возвышение – сперва он стал пребендарием, а потом был возведен в чин регента Барчестерского собора – красноречиво свидетельствует о том, какое уважение вызывали у окружающих его безусловно выдающиеся достоинства. В 1810 году, после внезапной кончины архидьякона Палтни, доктор Хайнс заступил на его должность. Его проповеди, неизменно верные принципам религии и канону церкви, украшением которой он служил, являлись незаурядным примером изысканной учености и истинно христианского смирения. Напрочь свободные от исступленного сектантского фанатизма и преисполненные духа подлинного милосердия, они надолго останутся в памяти его прихожан. [Здесь я выпускаю еще фрагмент.] Из-под его пера вышло, среди прочего, очень дельное рассуждение в защиту епископата; автор этого некролога довольно часто обращается к сему труду, несмотря на то что ему, как и многим религиозным сочинениям нынешнего времени, недостает смелости и широты взглядов. Список его опубликованных работ ограничивается изящным и одухотворенным переводом „Аргонавтики“ Валерия Флакка, томом „Рассуждений о некоторых событиях из жизни Иисуса Навина“, где собраны проповеди, прочитанные им в соборе, и несколькими посланиями, произнесенными на собраниях духовенства его епархии. Все они отличаются… [и т. д., и т. п.]. Те, кто имел счастье свести личное знакомство с ним, никогда не забудут его любезность и гостеприимство. Его интерес к величественному, внушающему трепет зданию, под древними сводами которого он отправлял богослужения, и, в частности, к музыкальному сопровождению проводившихся там обрядов был поистине сыновним и составлял яркий и выразительный контраст вежливому безразличию, свойственному в наши дни очень многим высшим чинам соборного клира».
В последнем абзаце сообщалось, что доктор Хайнс скончался холостяком, а дальше говорилось:
«Казалось бы, жизнь столь мирная и благочестивая должна была завершиться в преклонные лета не менее постепенным и безмятежным угасанием. Однако сколь же неисповедимы пути Господни! Мирное и благодатное уединение, в котором протекали закатные годы почтенного доктора Хайнса, было омрачено – нет, разрушено – трагедией, в равной мере ужасной и непредвиденной. Утро 26 февраля…»
Впрочем, будет разумнее придержать остаток некролога до того момента, когда я опишу все предшествующие обстоятельства. А про них – в том виде, в каком они известны на сегодняшний день, – я узнал из иного источника.
Некролог, процитированный выше, попался мне на глаза по чистой случайности в ряду многих других, относящихся к тому же времени. Он натолкнул меня на некоторые размышления, однако я не предпринимал никаких попыток выяснить обстоятельства этого дела, сказав себе, что, если мне доведется изучать местные архивы соответствующей поры, я постараюсь вспомнить про доктора Хайнса.
Недавно я занимался составлением каталога рукописей, хранящихся в библиотеке колледжа, где он когда-то учился. Исчерпав запас пронумерованных томов на полках, я поинтересовался у библиотекаря, имеются ли еще какие-то манускрипты, которые, по его мнению, стоит включить в описание.
– Мне представляется, что нет, – отвечал он, – но можно пройти в отдел рукописей и удостовериться. Есть у вас на это время прямо сейчас?
Время у меня было. Мы отправились в хранилище, проглядели рукописи и под конец оказались у полки, на которой я прежде не увидел ничего интересного. Ее содержимое в основном составляли проповеди, подшивки разнородных бумаг, студенческие упражнения, эпическая поэма «Кир» в нескольких песнях – плод досугов сельского священника, математические труды некоего покойного профессора и прочие тому подобные материалы, с какими я знаком весьма неплохо. Я сделал для себя краткие заметки. Там же обнаружилась жестяная шкатулка – я ее вытащил и стер с нее пыль. На основательно выцветшем ярлыке значилось следующее: «Бумаги преп. архидьякона Хайнса. Переданы по завещанию сестры, мисс Летиции Хайнс, в 1834 году».