Монтегю Джеймс – Млечный Путь № 1 2021 (страница 44)
О чём бы СП ни писала: о природе, о жизни, о смерти как её, жизни, неотменимой части, о людях, о стихах - везде это чувствуешь. И вот почему, в одной из своих статей о стихах СП я предложил классификацию лириков (конечно, как всякая классификация, довольно грубую) на виртуозов и "собеседников сердца" (выражение Николая Заболоцкого)). К виртуозам можно отнести раннего Николая Гумилёва с его африканской экзотикой и позднего Андрея Вознесенского с его "изопами". СП - истинный собеседник сердца. Моего - уж точно.
Вот первые два катрена из стихотворения "Рассвет и сумерки", посвящённого Д.Самойлову и послужившего запевом к последней книге СП:
Здесь нет никакого искусственного, пусть и виртуозного, украшательства. Всё естественно, природно. В красоте самого стихотворения тоже нет избытка.
Тут в самый раз вспомнить о двух родинах СП и родных людях там и здесь, которым она посвящала свои стихи.
В этом стихотворении автор сам выступает в роли читателя, и то, о чём я говорил чуть выше, вместилось в четыре строки. Добавлю ещё две: "Меж всяких фраз запомнились одни,/ Вошли в меня частицей мирозданья". Вот вам ещё и подтверждение стиха Леси Украинки (Ларисы Петровны Косач-Квитки): "Чтоб говорить могли душа с душою, должны сначала души породниться".
Но, утверждая спонтанность лирики СП, я вовсе не хочу сказать, что её лирика проста, как телеграфный столб. Нет, она сложна, как живое и растущее дерево. У СП много оригинальных уподоблений: "холмы, точно мамонтов стадо"; "благословляю речку Буг,/ Текла в еврейской части света" (гипербола, в которой малая родина поэта названа частью света). А самарийские холмы "раскосы и смУглы,/ Как скулы японца". И "виноградник совсем как тетрадный листок,/ Что исписан убористо наискосок,/ Точно письма твои...". СП и сама наблюдает это в собственных стихах: "Мне от сходств и подобий спасения нет". Ей не чужды и диссонансные рифмы: "кажется-кожица", "облаком-яблока".
... А что "душа впитала, как песок"? Раньше всего любовь. В стихах, в том числе израильских, нередки объяснения в любви к России: "Мне в ночи Россия снится..." ("В ариэльском дворике"). И снова: "А Россия во мгле. Но Россия осколком во мне (какой образ "Россия осколком"! - М.К.)./ Мы бываем вдвоём,/ И она мне приснилась" ("Пробудиться, когда темнота..."). Однако перед этими стихами - двустрочье: "Наконец я на этой земле. Я в еврейской стране,/ Чтобы всё, что случится, со мною случилось".
А что и кого она любила в России?
Хутор на Волыни, где "был большущий сад", а вокруг светлые просторы. "Стихи и явленья природы", что "остаются порой навсегда". "Гроза над Ай-Петри". Приведу концовку этого стихотворения:
Каково здесь уподобление!
"Медицина лирики высокой". Друг юности - знаменитый шахматист Исаак Болеславский, в память которого сочинено стихотворение "Никак я не могу оплакать друга..."; он, "будто камень в воду, канул в ночь" (тут ещё и внутренняя рифма: "канул-камень"). И, конечно, Зиновий Гердт, по просьбе СП передавший папку с её стихами Д.Самойлову и ставший другом на всю оставшуюся жизнь: и он, и его жена Татьяна Правдина, издавшая книгу "Рассвет и сумерки". В этой книге "Зяме и Тане" посвящён целый раздел, носящий пафосное название: "За всех твержу ему: люблю". Здесь найдено место и для дивного стихотворения "Выметает время дочиста...", напрямую не связанного с Гердтами...
Помните - у Б.Пастернака (цикл "Волны", 1936-1939): "... всё кругом одевший лес", который "что-то знал и сообщал"? Сравните это с "рощей, исподволь заученной,/ Как кусок из Пастернака". Итак, у одного поэта лес как человек, у другого - роща, как кусок из Пастернака.
О поэзии как иррациональном феномене и "медицине лирики высокой" СП писала много и по большей части оригинально. В книге "Рассвет и сумерки" стихи о стихах выделены в отдельный раздел - "И всё кругом - стихи, стихи", а в предыдущей ("Ариэль") осанна поэзии сформулирована ещё ярче: "И уткнусь я в поэзию лбом". (В первой книге СП первый раздел - "Хлеб души" - в основном о том же.)
Вот стихотворение, которое вошло во все книги (в том числе и в "Под оком небосвода"), посвящённое Марии Петровых, поскольку это она требовала от будущих поэтов не впадать в стихотворство, не домолчавшись до стихов. Так вот, начальная строфа "объясняющего" текста СП начинается строкой: "Я домолчалась до стихов". А третья строфа включает стих: "И всё кругом - стихи, стихи". СП делится с читателями самой основой своего "я": она "... так истово молчала,/ Как если бы пообещала/ Пропеть всю жизнь свою без слов". Но в конце концов не выдержала - без слов! "И грустный этот вокализ/ Я пела чисто, не врала". Подтверждаю: никогда не врала!
Есть ещё стихотворение "Когда становилось мне плохо..." СП опять-таки признаётся, во-первых, в том, что "жёсткою хваткой эпоха/ За горло хватала меня..." (вот она на длительное время и перестала петь свой грустный вокализ), во-вторых же, когда "гнилью тянуло не зря,/ - Бегом. К Пастернаку. К Марине,/ Как к пробке от нашатыря". Потому что названным поэтам, а также и следующим за ними по времени Галичу и Окуджаве присущ "свежести дух неразменный". Она говорит о своих вкусах без стесненья (добавим сюда Самойлова и Левитанского).
Отсюда уже один шаг до посвящённого Гердту стихотворения, запевом которого служит ушедшее в народ, точнее в ту его часть, которая интересуется стихами, двустишье: "Есть медицина лирики высокой./ Идёт спасать - ты только позови". Это объяснение в любви к высокой лирике и её творцам и сотоварищам (таким, как Гердт). Это к ним обращена ключевая строка стихотворения: "Мне кажется, мы составляем братство". Это не потому, что СП тянется в рост большим русским поэтам. Ей не нужно тянуться. Она и так среди них. Она знает: "Поэзия. Сама душа России". И остро ощущает необходимость
Разные поэты - репатрианты из СССР по-разному интегрировались а израильскую жизнь. Были такие, кто сравнительно долго привыкал - как поэт - к здешней реальности, совсем не похожей на ситуацию в покинутой стране, пережившей затухание свободомыслия и экономический облом. СП сразу приняла Израиль - опять же как поэт, то есть продолжила сочинять стихи.
Мы помним, какими стихами она прощалась с Россией, вернее с Советским Союзом, в редакции первой книги - в том стихотворении бушевал гнев. А вот как "здоровалась" со страной евреев.