Монтегю Джеймс – Млечный Путь № 1 2021 (страница 46)

Как падающая звезда. Мы ищем чуду объяснения. И нет ответа до сих пор: Откуда родом вдохновение? Кто нашептал? Какой суфлёр?

Это стихотворение, насколько мне известно, не опубликовано. Когда в мае 2007 года СП ещё раз мне его прислала, оно тоже оказалось обновлённым. В слове "суфлёр" "с" переправлено на "С" (то есть на этот вопрос вроде бы получен ответ). Да и стихи из "каких-то нечаянных" превратились в "прекрасных и нечаянных". Наконец, взамен "Мы ищем чуду объяснения...", в новой редакции "Издревле ищем объяснения..."

Вот что такое шлифовка стихов: заменяются лишь отдельные слова и даже буквы, а разработка мотива совершенствуется.

Хочу ещё раз пройтись по страницам последней книги СП "Рассвет и сумерки", чтобы постараться глубже войти в природу её лирики, в чудо её стихотворства. Начну, пожалуй, со стихотворения, одноимённого с названием самой книги. Процитирую только его третий, концовочный катрен:

По мерке сшитая пора Для светлого воспоминанья, Для запоздалого признанья, Для подозренья, что пора.

Второе "пора", думаю, не содержит каких-то скрытых смыслов. Моё толкование поддерживает и слово "подозренье". Подозрение - это ещё не осуждение. Это не более чем "может быть". Если бы под стихотворением стояла дата (а их нет нигде у СП), нетрудно было бы подсчитать, сколько она прожила после этого подозрения. Но, даже взяв за основу год выхода обсуждаемой книги (2012), СП прожила после этого ещё семь лет. (Сколько из них она была в форме, тоже вопрос, остающийся без ответа.) Так или иначе, мы имеем дело с кратким обзором сделанного поэтом в Израиле. Остаётся понять, что такое первое "пора". Моё предположение состоит в том, что по мерке сшита не только пора - вот эта, израильская, - но и то, что за "отчётный период" сделано самим поэтом. А сделано много.

Среди прочего мне приятно отметить, что, родившись в Днепропетровске (ныне Днепр), СП некоторое время жила и в моём родном Харькове; следовательно, мы с нею были не только современниками, но и одно время земляками, хотя, может быть, в эту пору она ещё (и уже!) не писала стихи. А также мне импонирует то, что промежуточный по возрасту между мною и СП Борис Чичибабин (смею назвать его своим старшим другом) тоже почти всю жизнь обретался в Харькове. (А родился он в Кременчуге в 1923 году и тоже в январе: 9-го, а СП - 1-го, то есть был моложе её всего на два года.). Часть своей жизни он жил на той же Рымарской улице, которую СП упоминает в одном из своих стихотворений, сочинённых ещё в покойном СССР (см. выше).

И тогда же СП было сочинено великолепное стихотворение "А я - из отрочества. И из строк..." (оба вошли ещё в первую книгу): концовочное семистрочье я не в силах не привести в этой итоговой статье о поэзии СП (начальный катрен приведён выше):

Из отрочества я. Из той поры Внезапностей и преувеличений, Где каждый, может быть, в эскизе - гений И неизвестны правила игры. Где любят, всхлипывая... И навек. И как ни вырастает человек, Он до себя, того, не дорастает.

Последние две строки содержат парадокс. Правда, все психологи, все исследователи детской одарённости тоже твердят об этом. Они говорят о Божьей искре, присущей большинству здоровых от рождения детей, а потом сказывается влияние среды и вообще разных обстоятельств жизни, резко снижающих потенциал одарённости, иногда и умерщвляющих его. Но поэту свойственная замеченная когда-то Юрием Тыняновым "теснота стихового ряда": вместо всяких, часто и весьма убедительных, рассуждений - богатый смыслом парадокс, выраженный в противопоставлении: "в эскизе гений" и сколько бы ни вырастал, до отрока-гения (себя же) не дорастает.

В один из дней 2010 года СП прочитала мне по телефону своё новое стихотворение, которое тоже потрясло меня, при своём сверхлаконизме (в нём всего восемь строк), богатством заключённого в нём смысла. Стихотворение написано после смерти мужа, и хотя прямого посвящения там нет, но, по сути, оно именно ему, покойному, и адресовано. Несмотря на краткость, я не стану приводить оба катрена. Достаточно одного - концовочного.

И с годовщиной он* совпал! Мои глаза на мокром месте. Умру, но мы не будем вместе. Поверить в это Бог не дал.

Последние два стиха я запомнил с голоса автора, и вот что мне пришло в голову. Что значит Бог не дал поверить? Это же оксюморон! С одной стороны, Бог не дал, то есть Бог признаётся действующим лицом. Иными словами, я готова поверить в Бога, но не в Его милосердие. Однако, если Бог лишается этого Своего атрибута (Всемилостивый), Он, в глазах поэта, превращается в нечто иное. Короче: не верю в Бога, коль скоро он не способен вновь соединить две родные души по истечении их земной жизни.

Но я отвлёкся. Продолжу анонсированную "пробежку" по книге "Рассвет и сумерки". Дальше о войне (см. выше). Стихи о литературе - "Нет, этот мальчик не умеет..."

Родная речь. Литература. Как мой предмет ни назови - В те времена температура, Давление его в крови. Ведь от того, как дышит сбоку И как волнуется зима, Чуть по-иному слышишь Блока И "Лиличке. Вместо письма".

Снова авторский шедевр. Тут и точное наблюдение: все знают, что одни и те же великие лирические стихи воспринимаются по-разному, в зависимости от давления внешних обстоятельств и внутреннего самочувствия. "У природы нет плохой погоды" (Эльдар Рязанов) - объективно рассуждая, конечно, верно (правда, ураганы, торнадо...), но человек - существо сложное и даже вёдро способен воспринимать хуже, чем дождь. С другой стороны, подлинная лирика не отдалена от своего времени, и в ХХ веке стихи, даже написанные в традиционной классической манере, звучат не так, как звучали бы в ХIХ-м.

А в стихотворении "Самаре-речке - ну, приток Днепра..." завершающая строфа - ещё одно подтверждение только что высказанного постулата.

...тень беды большой Как раз тогда нависла над душой. Защитой стали ветер с высоты, И блеск листвы, и плеск живой воды.

Далее совет себе самой: "держись!/ За мощь стволов, за стебелёк - за жизнь". Жизнь - всего лишь стебелёк, как человек - только мыслящий тростник; с этим, в соответствующем контексте, невозможно поспорить. "Доверься ей. Не отводи глаза./ Совет ветвей проголосует "за"". Тут особенно ощущается перекличка с ранним Пастернаком, но и этот исполин поэзии проголосовал бы за всё то, что сказано в стихотворении СП о литературе.

Стихотворения, связанные с именем великой Марины Цветаевой. Их несколько, но они разбросаны по разным разделам книги. Её имя упоминается даже в тексте, посвящённом не ей, а знаменитому шахматисту, гроссмейстеру Исааку (в более ранней редакции - Изе) Болеславскому, с которым СП дружила в молодости. Первый раздел "Глаза прикрою - как вчера" завершает стихотворение "Когда становилось мне плохо...", посвящённое близкой приятельнице и сокурснице по алма-атинскому университету Доре Штурман. В нём находим строки об ужасном времени, когда

И страх, как у мух в паутине, И гнилью тянуло не зря,- Бегом. К Пастернаку. К Марине. Как к пробке от нашатыря.

И ещё к Галичу и к Окуджаве.

А в третьем разделе - "И всё кругом - стихи, стихи" - помещены два стихотворения подряд (не объединены в цикл), прямо обращённые к памяти о Марине: "В безвоздушном пространстве плохо мне..." и "Её рифмы". В первом:

В безвоздушном пространстве плохо мне, И не ноет плечо от весла. А Марина - Марина не охала, На себе поклажу везла.