Монтегю Джеймс – Мистические истории. Призрак и костоправ (страница 34)

– Таким манером забивать гвоздики способен только джентльмен, – заметил я.

– Верно, – кивнул тюремщик. – С ним одна морока. Воображает, что рожден для лучшей доли. Ни одной путной пары не стачал – все на выброс.

– Зачем же вы приставили его к этой работе? – поинтересовался я.

– Такой работы, к какой он привычен, здесь не найдешь, вот и обходимся тем, что есть. С этой он еще так-сяк справляется, не то что с другими.

– А к какой он привычен работе?

– До того как у него вышли нелады с законом, он был джентльмен не у дел, путешествовал для поправки здоровья. Его настоящее имя – Мармадьюк Фицтаппингтон Де Вулф из Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире[129]. Сошел на берег он во вторник, в пятницу принялся собирать ложки на сувениры и вот сидит. Два года осталось.

– Интересно! Доказательства были весомые?

– Весомей некуда. При нем нашли полдюжины ложек.

– Он, наверное, признал себя виновным?

– Куда там! Послушать, так он невинный младенец. Сплел небылицу, будто его объегорили духи, но судья и присяжные не такие дурачки. Правда, защищать себя ему никто не мешал. Судья самолично дал телеграмму в Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире – проверить, правду ли говорил обвиняемый, но ответа так и не дождался. Поговаривали, такого места и вовсе не существует, только доказать никто не доказал.

– Мне бы очень хотелось с ним поговорить.

– Никак невозможно, сэр, – отвечал мой проводник. – Правила очень строгие.

– А не могли бы вы… устроить нашу беседу. – Я побрякал в кармане связкой ключей.

Он, должно быть, опознал звук, потому что залился краской и резко ответил:

– У меня инструкции, и я их выполняю.

– Вот… добавьте это к пенсионному фонду. – Я протянул тюремщику пятидолларовую бумажку. – Так как, беседа исключается?

– Я не сказал «исключается», – ответил он с благодарной улыбкой. – Я сказал, что это против правил, но исключения бывают – почему же нет. Наверное, я смогу устроить ваше дело.

Не пускаясь в подробности, скажу, что тюремщик «устроил дело», и через два часа мы с номером 5010 встретились в его не слишком просторной камере и приступили к приятной беседе, в ходе которой он поведал мне историю своей жизни, как я и предполагал, чрезвычайно интересную (по крайней мере, для меня), так что вложение в пенсионный фонд, управляемый моим давешним проводником, окупилось с лихвой.

– Номер пять тысяч десять, – начал злополучный узник, – как вы уже наверняка догадались, отнюдь не мое настоящее имя, а псевдоним, навязанный мне властями Соединенных Штатов. На самом деле меня зовут Остин Мертон Сюрренн.

Я хмыкнул:

– Выходит, мой утренний провожатый ошибочно уверил меня, что ваше настоящее имя – Мармадьюк Фицтаппингтон Де Вулф из Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире?

Номер 5010 долго и громко хохотал.

– Еще как ошибочно! Неужели вы думаете, я выдам властям, как меня зовут на самом деле? Имейте в виду – я племянник! Племянник престарелого дядюшки – богача с миллионным состоянием; узнай он, в какую я попал переделку, лишусь и дяди, и наследства. Ныне я его любимчик и наследник, поскольку нежно о нем забочусь. Разумеется, я ни в чем не виноват (в тюрьмах, как вам известно, сидят сплошь невиновные), но что толку? Позор его убьет. Таково уж наше фамильное свойство. И вот я назвал властям фальшивое имя и тайно уведомил дядюшку, что собираюсь в пеший поход по великой Американской пустыне, – пусть он не волнуется, если год-другой от меня не будет поступать известий. Америка ведь полудикая страна, на большей части территории о почте никто слыхом не слыхивал. Дядюшка – консервативный английский джентльмен, сведения черпает из чтения, а не из путешествий; мои слова его не смутили, он ничего не заподозрил, я отсижу свое, вернусь к нему, а после его смерти сделаюсь и сам состоятельным консервативным джентльменом. Понятно?

– Но если вы невиновны, а он богат и влиятелен, почему не попросить, чтобы он за вас вступился?

– Я боялся, что он, как все прочие, не воспримет моих доводов, – вздохнул номер 5010. – Они убедительные, вот только до судьи не дошли, и я ими горжусь.

– Но неэффективные, – ввернул я, – а значит, не такие уж убедительные.

– Увы, это так! Наш век – век неверия. Люди, в особенности судьи, погрязли в реализме и прагматике. В другой, склонный к мистике век мои доводы прошли бы на ура. Представляете, сэр, мой собственный адвокат, получивший за защиту восемнадцать долларов и семьдесят пять центов, объявил, что моя история – бред, никуда не годный даже как литературная выдумка. На что же надеяться, когда даже собственный адвокат тебе не верит?

– Не на что, – печально согласился я. – Значит, будучи невиновны, вы никак не могли себя защитить?

– Был один способ, но я к нему не прибег. Это выставить себя non compos mentis[130] пришлось бы на публике, перед жюри, разыгрывать из себя идиота, а такое унижение, скажу я вам, не по мне. Я объяснил адвокату, что лучше сидеть в тюремной камере как нормальный, чем в богатых апартаментах как умалишенный, и он ответил: «Тогда все потеряно!» Так и получилось. Я изложил мою историю в суде. Судья смеялся, жюри шепталось, в одно мгновение меня приговорили за кражу ложек, меж тем как вор из меня такой же, как убийца.

– Но я слышал, вас взяли с поличным. Разве при вас не было найдено полдюжины ложек?

– В руках, – отвечал заключенный. – При аресте ложки были у меня в руках, их видели владелец, полицейские и, как всегда, целая толпа мальчишек; случись где неприятность, и они тут как тут: набежали из закоулков, свалились с неба, повылезли из щелей. Я и понятия не имел, сколько их на белом свете, пока на меня не уставилась со всех сторон чертова уйма невинных, голубеньких, как незабудки, глазок.

– Они что, все были голубоглазые? – осведомился я из научного интереса: вдруг окажется, что нездоровое любопытство присуще людям с определенным оттенком глаз.

– Нет-нет, вряд ли, – отозвался хозяин. – Просто человеку, обремененному чужими ложками и парой наручников, никогда этих глазок не забыть.

– Не сомневаюсь. Однако… э-э… какие вы можете представить доводы, если все свидетельства, причем – простите мне эти слова – свидетельства неопровержимые, говорят против вас?

– Ложки – подарок, – ответил заключенный.

– Однако собственник это отрицал.

– Знаю, в том-то вся и каверза. Они были получены не от собственника, а от шайки дурацких, подлых шутников-привидений.

Номер 5010 вложил в свои слова столько ярости, что смотреть на него было страшно; при виде того, как он, размахивая руками, метался из одного конца камеры в другой, я на мгновение пожелал оказаться где-нибудь подальше отсюда. Впрочем, будь даже дверь отперта и путь свободен, я бы не пустился в бегство: узнав, что в преступлении замешаны потусторонние силы, я ощутил невиданный прилив любопытства и вознамерился прослушать историю до конца, даже если для этого придется самому нарушить закон и получить приговор к пожизненному заключению.

К счастью, крайние меры не потребовались – Сюрренн вскоре успокоился, уселся рядом со мной на койку, осушил до дна кувшин с водой и начал рассказ.

– Простите, что не угощаю вас вином, – сказал он, – но жидкость, предлагаемая здесь под этим названием, сгодится знатоку разве что для мытья рук; не стану оскорблять вас предположением, что вы пожелаете ее попробовать.

– Спасибо, я и вправду не склонен потреблять воду в чистом виде. Собственно, я всегда разбавляю ее чуточкой вот этого.

Я извлек из кармана небольшую фляжку и протянул собеседнику.

– Ах! – Сделав продолжительный глоток, он облизнул губы. – Вот истинный источник бодрости.

– Верно, – отозвался я печально, поскольку мне остались сущие капли, – но, думаю, мне бы она тоже не помешала.

– Едва ли. То есть едва ли вы нуждаетесь в ней столь отчаянно, вы ведь не испытали в жизни таких невзгод, какие терплю я. Вам, как я понимаю, не приходилось сидеть в тюрьме?

Я бросил на него исполненный негодования взгляд.

– Разумеется. Я вел такую жизнь, что мне не в чем себя упрекнуть.

– Отлично! Это сознание радует, так ведь? Не думаю, что я вынес бы тюремную жизнь, если б не знал, что совесть моя чиста и незапятнанна, словно бы вовсе не побывала в употреблении.

– Не расскажете ли, какие у вас имеются доводы в свою защиту?

– Почему бы и нет, – весело отозвался собеседник. – Я буду весьма рад их вам изложить. Но не забывайте одно: на них распространяется авторское право.

– Приступайте! – улыбнулся я. – Обещаю уважать ваши права. Заплачу вам из гонорара вознаграждение.

– Очень хорошо. Дело было так. Вначале следует упомянуть, что в юном возрасте, готовясь к поступлению в университет, я сдружился с неким Холи Хиксом, блестящим юношей и любителем повеселиться; ему прочили большое будущее. Мать часто говорила, что из сына получится крупный поэт, отец видел в нем задатки выдающегося генерала, директор же Скарберрийского института для юных джентльменов[131] (заведения, где мы учились) предрекал ему смерть на виселице. Все они ошибались, хотя, со своей стороны, думаю, что проживи он подольше – и любое из этих пророчеств могло бы осуществиться. Беда в том, что в двадцать три года Холи умер. С тех пор минуло пятнадцать лет. Окончив с отличием Брейзноуз[132], я вел жизнь досужего джентльмена, и к тридцати семи годам здоровье мое пошатнулось. Это произошло год назад. Мой дядя, при котором я состоял наследником и неизменным компаньоном, дал мне вольную и отослал путешествовать. Я прибыл в Америку, в начале сентября высадился в Нью-Йорке и, дабы восстановить румянец, покинувший было мои щеки, стал усердно предаваться всем удовольствиям, какие здесь доступны. На третий день я отправился проветриться на Кони-Айленд[133]; из отеля я вышел в четыре пополудни. На Бродвее[134] кто-то внезапно окликнул меня сзади, и я, обернувшись, ужаснулся: мне протягивал руку не кто иной, как мой покойный приятель Холи Хикс.