Монтегю Джеймс – Мистические истории. Абсолютное зло (страница 46)

Как бывает в египетских храмах, воздух внутри был затхлый и почему-то пах зверем, и с дрожью ликования Хью разглядел в луче лунного света, проникавшем в дверной проем, что по счастливой случайности попал в святилище, уставленное изображениями павианов, меж тем как он знал их тайное имя и держал в нагрудном кармане талисман, дававший над ними власть. Ранее Хью часто ощущал царивший в этом месте потусторонний ужас, словно бы окаменевший и подобный трупу, но теперь это был уже не камень: в изображениях трепетала и рвалась наружу жизнь, которую в любую минуту можно было в них вдохнуть. Морды выражали коварство, ненависть, похоть, и вся демоническая сила, которую, казалось, он от них воспринимал, была к его услугам. Фантастические байки Ранкина оборачивались реальностью, и Хью не сомневался, как ночной дозорный не сомневается в наступлении рассвета: стоит лишь трижды произнести тайное имя – и в тот же миг ему, словно самовластному монарху, будет дано господство над сущностью обезьяньего рода, воплощенного или бесплотного. И он собирался это сделать, сомневаясь лишь в том, какое должен отдать повеление. Фигурка в кармане, казалось, только этого и ждала; она вибрировала и билась у его груди, как бурлящая вода в котле.

Хью не знал, что делать, но ощущение своего магического могущества, подпитываемое ревностью, любовью и ненавистью, сделалось неодолимым, и он нащупал в кармане статуэтку с написанным на ней тайным именем.

– Таху-мет, Таху-мет, Таху-мет! – крикнул он.

На мгновение воцарилась полная тишина, потом заржали в диком испуге лошади, и частый топот возвестил о том, что они бешеным галопом унеслись в ночь. Медленно, как лампа, которую сначала притушили и лишь затем погасили окончательно, померкла луна, сгустился непроницаемый мрак, и в этом мраке послышалась, сперва тихо, а потом все громче, какая-то возня. У Хью возникло ощущение, будто стены тесной камеры, словно во сне, расходятся в стороны, и он, ничего не различая во тьме, все же понял, что окружающее пространство расширилось до гигантских размеров. Одна стена, как ему грезилось, оставалась близко, за спиной, но спереди и по бокам нарастал объем, заполняемый какими-то невидимыми существами. Далее он понял, что уже не стоит, а сидит, под руками ощущаются подлокотники трона, под коленями – край сиденья. Звериный дух, замеченный им еще раньше, сделался густым и жгучим, и Хью с наслаждением, как аромат цветущей акации, втягивал его ноздрями; к нему примешивались благоухание ладана и запах жареного мяса. Мрак снова стал уступать место свету, но не белому, лунному, а красноватому, похожему на отблески пламени, которое то взметалось, то опадало.

Хью видел теперь, где он находится. Он сидел в кресле из розового гранита; напротив, чуть поодаль, высился огромный алтарь, на котором дымились конечности жертвенных животных. Над головой нависал низкий потолок, опиравшийся на раскрашенные колонны, а на просторном полу сидело на корточках, тесными рядами, множество больших серых обезьян. Они то склоняли головы к земле, то, как по сигналу, вскидывали их снова и устремляли на Хью взгляды, исполненные мерзкого ожидания. Их глаза горели изнутри, как светятся в темноте кошачьи глаза, но в них заключалась могучая энергия ада. Вся эта энергия была теперь в его распоряжении, и от этого он испытывал гордость.

– Приведите их, – приказал он коротко. Он даже не был уверен, что произнес это, а не просто подумал.

Но приказание, отданное на беззвучном зверином языке, было понято, и обезьяны, толкаясь и перепрыгивая через головы сородичей, поспешили его исполнить. И вот к подножию трона прихлынула волна, расплескалась пеной злобных глаз, лап и машущих хвостов и оставила на виду двоих, кого было велено доставить.

«Что же я стану с ними делать?» – спросил себя Хью, насилуя свой обезьяний разум в поисках какой-нибудь гнусной идеи.

– Целуйтесь, – сказал он наконец, чтобы подкинуть дров в костер ревности, и дробно захохотал, когда их бледные дрожащие губы встретились. Он чувствовал, что в нем иссыхают остатки человечности; в натуре Хью не сохранилось почти ничего, позволявшего причислить его к людскому роду. Как искры пробегают по обугленной бумаге, так роились в его голове сотни ужасных замыслов.

И тут Джулия повернулась к нему лицом. Пока девушку нес грозный вал обезьян, ее прическа рассыпалась и волосы упали на плечи. При виде распущенных женских волос в Хью, наподобие последних конвульсий умирающего, встрепенулось его мужское естество, не поддавшееся зловредному воздействию вселившейся в него обезьяны. Повинуясь этому порыву, он поднял ладони и переломил статуэтку пополам.

Послышался вопль, подхваченный голосами по всему храму, и с ним могучий гул, похожий на морской шторм или ураган. Наступив на обломки, Хью каблуком раздавил их в пыль, и ему показалось, что пол и стены храма заколебались.

Вслед за этим вблизи снова раздался обычный человеческий голос, прозвучавший слаще любой музыки.

– Пойдем отсюда, дорогая, – произнес он. – Это было землетрясение, наши лошади сбежали.

Топот бегущих ног снаружи постепенно затих. Луна освещала белыми лучами тесное помещение с гротескными каменными обезьянами, у ног Хью лежала кучка рассыпавшейся в прах голубой глазури с кусочками каолина[220] – остатки статуэтки, которую он раздавил.

Шпинат

Свои красивые, хотя и совершенно неправдоподобные имена Людовик Байрон и его сестра Сильвия присвоили себе потому, что прежние, полученные ими от неосмотрительных родителей и крестных, будучи столь же неправдоподобными, не вполне им подходили. Имена Томас и Каролина Каротель[221] небезосновательно представлялись им слишком приземленными, малосовместимыми с успешной карьерой медиумов, способными скорее расхолодить клиентов, посещавших сеансы Байронов, нежели подогреть их веру.

Перемене имен, однако, предшествовали весьма серьезные размышления: юные брат с сестрой, как люди крайне щепетильные, задались вопросом, не означает ли такой поступок попытку выдать себя за того, кем не являешься, меж тем как, «поступая по лжи», утрачиваешь ясность духовного зрения. Но, к великой радости медиумов, оказалось, что их «духовные водители», или «контролеры», Астерия и Виолетта, общаются с Байронами не менее свободно, чем с Каротелями, и в конце концов псевдонимы естественным образом перекочевали с их изящных визитных карточек в беседы между собой, а настоящие имена почти забылись.

Прослеживать карьеру Людовика с той поры, когда он впервые обнаружил в себе редкие способности медиума, до наших дней, когда он сделался одним из наиболее видных представителей этой увлекательной профессии, было бы утомительно, однако надобно все же пояснить, каким именно образом упомянутые способности проявлялись. Когда собирался кружок (плата вносилась заранее), Людовик усаживался в кресло и, судя по всему, погружался в некий транс, во время которого медиумом завладевала Астерия и его устами общалась с присутствующими. В прошлом, на материальном плане, Астерия была юной гречанкой из древних Афин, которая приняла христианство и претерпела мученическую кончину в Риме примерно в ту же эпоху, что и святой Петр[222]. Рассказы Астерии о ее земном существовании бывали удивительны, хотя и немного туманны, что и понятно, если учесть, как давно это происходило, однако ее голос вещал сонно, но притом убедительно о Парфеноне[223], римском форуме[224], Эгейском море (таком синем), катакомбах (таких темных), прекрасных итальянских и греческих закатах, и все это тем более поражало, что Людовик ни разу в жизни не выезжал за пределы родной страны.

Впрочем, для кружка, все участники которого могли когда угодно купить билет в Рим или Афины и собственными глазами увидеть закаты и катакомбы, куда больший интерес представляли воодушевляющие рассказы Астерии о ее нынешнем существовании. Все на той стороне были бесконечно счастливы и помогали новоприбывшим, чей переход случился недавно; духовный рост служил для них неиссякаемым источником восторга. Не было также недостатка в развлечениях и застольных радостях, чудесных цветах и изысканных фруктах, кристальных реках и лазурных горах, струящихся одеждах и восхитительных обиталищах. Все эти блага были не вполне материальны, но стоило «подумать» о цветке или платье – и желаемое появлялось!

Астерия была знакома со многими отошедшими в лучший мир друзьями и родственниками участников кружка, через нее от них поступали послания, исполненные любви и нежности. Являлся, к примеру, Джордж: кто-нибудь из присутствующих знает Джорджа? Очень часто таковые обнаруживались. Джорджем звали покойного мужа одной из участниц, отца еще одного, малолетнего сына третьего, и Джордж, по обыкновению, сообщал, как он счастлив и какая от него исходит любовь. Потом, как правило, Астерия объявляла, что со своим близким человеком хочет поговорить Джейн, а если Джейн никто не знал, на ее место заступала Мэри. У Астерии имелось убедительное объяснение того, по какому странному совпадению среди тысяч новоиспеченных покойников именно близкие леди и джентльменов, собравшихся на сеанс у Людовика Байрона, умудрялись избрать своим духовным посредником ее, способную устроить им желаемый разговор. Дело было в симпатических токах, которые их к ней привлекали.