Монс Каллентофт – Смотри, я падаю (страница 43)
Кислые рыбки, шведские конфетки.
Он дал мне с собой, беру одну конфетку, пососать. Коктейли на балконе.
Парень с тату «The Tribal» выбит, заблеван у бассейна, желтый резиновый круг для купания плавает в центре, у меня кружится голова, мы пробуем в туалете, ввааауваааау!!!!!
Селфи папе. Он поймет шутку. Йо-хо-хо!!
Будто летишь вперед, все огни такие четкие, все лица тоже, я могу видеть каждую морщинку на губах, и все вокруг меня такие красивые!
С лакрицей водка. No, fuck no[113].
С малиновым вкусом.
Проглатываю все, как маленький мячик.
Еще один и еще один, а Tribal, он здесь, или? Еще одна дорожка кокаина, в синем туалете в каком-то месте, где я не имею никакого понятия, что там нахожусь.
Та-та-та.
Деревом по спине.
Там, там, бабах. Опять.
Что-то оранжевое. Черные линии.
Что-то горит. Нет.
Где я?
Голова горячая, слишком светло, и эти звуки «там, там, бах».
Тим чувствует, будто весь он вымазан горячим жидким маслом, воняет отрыжкой, и через прищуренные веки утреннее небо вдавливает в него синюю стену тепла.
Он помнит Симону. Помнит кварталы Las Cruces.
Помнит мужчин с изможденными лицами и пиво, стоившее один евро.
Он помнит крики.
Краски.
Медленно начинает различать киноафиши на доске объявлений в двадцати метрах от себя, перед домом красного кирпича. «На берегу», «До свидания там, наверху» и обработанная версия «Китайского квартала». Плечо темного пиджака в тонкую полоску, шляпа, дым, который превращается в волосы Фэй Данауэй, горчично-желтые, пересушенные. Как его пересохшее горло.
Маленький синяк на руке.
Вдруг он чувствует удар по голове. Не сильный, а мягкий, удар оранжевого воздуха, который отклоняется, когда достигает его головы, и женщина кричит: «Что ты делаешь, Абель? Что ты делаешь?»
Оранжевое, черное.
Баскетбольный мяч отскакивает к афишам, мальчик в полосатой красно-белой футболке бежит за ним, кричит: «Извините, сеньор, мяч нечаянно попал вам в голову», и над ним стоит круглая оранжево-зеленая женщина с еще более круглым, будто обуглившимся лицом и спрашивает: «С вами все о’кей, сэр?»
Он осознает, что лежит на скамейке, и с трудом переходит в сидячее положение. Знает, где он находится. У Центра культуры Centro Cultural S’Escorxador, старого кирпичного здания скотобойни, переделанного в
Он различает белые пластмассовые стулья. Ядовито-желтый стол. Тени от красных маркиз и деревьев падают на бежевые каменные плиты и превращают их в щеки, покрытые лопнувшими капиллярами. Родимые пятна, которые с каждым порывом ветра меняют свою форму.
Тим.
Идиот.
Он берется за спинку скамейки, опирается, чтобы встать, голова кружится, в глазах темнеет, он чувствует на своем плече руку женщины, прищуривается, пытается рассмотреть, но в его мозгу вращаются только световые пятна разных оттенков.
– Я в порядке, – говорит он и прозревает.
– Не очень похоже.
Подскоки мяча от земли, тук, тук, пап, пап, более длинный и осмысленный звук, будто он начинает воспринимать настоящие звуки. Звонит телефон, гудят сирены, раннее утро, сигнал телефон в ухе Тима. Виден код страны, Колумбия, женский голос.
Слова, как удары плетью.
– Может быть, я видела твою дочь.
Что она говорит?
– Что? Кто ты?
– Соледад.
– Ты же уехала отсюда.
Слова обжигают рот.
– Я дома, в Колумбии. В Медельине.
Город шумит на том конце линии. Грохот, крики, моторы.
– Ты видела Эмму?
Он стонет, произнося эти слова.
– Где ты ее видела?
Соледад шепчет ему ночью в своем городе.
Он видит ее перед собой, на балконе, куда достает свет города. Ее тонкая майка трепещет на ветру, спустившемся с гор.
– Я не знаю, чье это было сборище. Мне было велено явиться на автобусную остановку. В Магалуфе. Около нового спортзала и отеля с обезьяной на фасаде. Меня должна была забрать машина.
Спортзал. Именно возле него Эмму видели в последний раз.
Удар мяча об асфальт.
Почему она ему звонит? Какая разница?
– И что произошло?
– Подошла машина, меня забрали. Я не помню, как звали мужчину, он завязал мне глаза, и мы поехали. Дело было ночью, мне в машине дали коктейль. Горький на вкус, но я выпила.
– Тебя опоили наркотиком?
– Да.
– И где ты видела Эмму?
Он встал. Начал ходить взад и вперед на солнце. Не чувствует головной боли, старается не замечать баскетбольного мяча, который катится у его ног.
– Все теперь для меня как тени, – говорит она, а потом выдыхает целую тираду слов, будто хочет отогнать своим дыханием горный ветер. – Мужчины в доме, куда мы приехали, их лица, как маски без контуров, мигающий свет, может быть, я была на верхнем этаже, и еще один мужчина, хуже всех остальных. Настоящий дьявол.
Она замолкает, глубоко дышит, прежде чем продолжить.
– Другие девушки, тоже нечеткие фигуры, но я думаю, что я могла видеть твою дочь там, она могла быть там, в своей розовой куртке. Блондинка, более светлая, моложе, и испуганнее, мне кажется, что я помню ее испуганные глаза. Может быть, она прибыла уже после меня. Это ведь все было так давно.
– Она была испугана, боялась?
– Так мне запомнился ее взгляд. Если это была она.
– А где вы были? У кого был праздник? Какого числа?
– Я не знаю. Я не знаю, где мы были, не помню машину. Ни цвета, ни марки. Ни в какой день это было.