Монс Каллентофт – Летний ангел (страница 55)

Горячая еда и горячий воздух заставляют ее потеть, но она ничего не имеет против жары; тот, кто провел военные зимы в Сараево, знает, что такое настоящий холод, и не станет жаловаться на тепло.

Улицы вокруг нее пусты. Наверное, все ушли купаться.

Легавые пусть думают о ней что хотят. Они полагают, что могут навести порядок, — особенно эта девушка, Малин Форс: кажется, она стремится что-то исправить.

И тут в их расследовании появляюсь я. «Взаимосвязь» — ключевое слово в их работе.

«Раньше или позже это должно было произойти», — думает Славенка Висник и чувствует, как расплавленный сыр пристает к зубам, как живот наполняется едой: невероятная привилегия поесть, когда ты голоден, которую мало кто в этой стране может оценить.

Девочки.

Такое случается. Избалованные маленькие девочки могут обжечься. Кто знает, почему человек поступает так или иначе?

Война — она везде.

И никогда не закончится.

Единственное, что ты как человек можешь сделать, — это создать вокруг себя реальность, которую сам способен выдержать.

Славенка Висник бросает остатки гамбургера в урну возле киоска, садится в машину и уезжает. У продуктового магазина — рекламные щиты газет, которые рассказывают об одном и том же.

«Летняя смерть находит новую жертву!»

Так пишет «Корреспондентен» на своих рекламных щитах о том ужасном преступлении, которое обрушилось на меня.

«Наши летние ангелы» — так называет нас ведущая радиопрограммы с приятным мягким голосом.

Поначалу я не хотела в это верить.

Но потом появилась ты, София, приплыла, окружила меня со всех сторон и рассказала, что ты тоже сомневалась, что страх и другие чувства, многие из которых трудно назвать словами, поначалу заставляли тебя отрицать свое положение, что тебе хотелось крикнуть — нет, только не я, я слишком молода, я еще не успела пожить, и я хочу выкрикнуть это сейчас, когда мы вместе парим над горящим лесом.

Дым и огонь.

Пылающие кроны деревьев, как вулканы.

Машины, люди, животные, как крошечные точки внизу, крупинки жизни, пытающиеся остановить пламя, не дать ему воцариться, стремящиеся загнать разрушительную силу обратно в землю, в путаницу подземных лабиринтов.

Увенчается ли успехом их борьба?

Малин сидит в синем «вольво», который пробирается вперед где-то далеко под нами на земле, через лес, в сторону Юнгсбру, на засохшую равнину, где все живое скоро превратится в окаменелости, останки пышущей жизни.

Ты веришь в нее, Тереса.

Если ты веришь, я тоже буду верить.

Ты говоришь, что тебе стало легче теперь, когда нас двое. Но мне по-прежнему трудно, хотя я, похоже, меньше переживала по поводу моего состояния, чем ты.

Мы парим бок о бок, без крыльев, но все же в этом что-то есть — что мы летние ангелы. Беспокойные ангелы — не ангелы с рождественских открыток, а девочки, которые хотели бы получить назад то, что у них отнято.

Теперь мы чисты, правда?

Я люблю эти слова. Теперь они мои. И мне нравится парить в мире, который остается свободен от воспоминаний так долго, как я захочу, пока мне удается прогонять мысли о тех белых руках, которые сжались у меня на шее, о когтях, которые рвали мою кожу, о запахе хлорки и страхе, который я успела испытать, прежде чем все исчезло, чтобы возродиться по-новому, непостижимым образом.

Хочу вспомнить, какой я была и какой могла бы стать.

Я могла бы стать старше.

Это я.

Но этого никогда не будет.

— Зак, скажи — под гипнозом все можно вспомнить?

Его руки спокойно лежат на руле, машина едет мимо магазина «ИКЕА» и других торговых предприятий в Торнбю. Малин тянется к кнопкам музыкального центра, убавляет звук. Люди на парковке движутся медленно, но целенаправленно — в сторону кондиционированного рая магазинов.

— Говорят, что да. Но я не припомню ни одного случая, чтобы мы воспользовались этим в нашей практике. Все это звучит достаточно сомнительно, если тебя интересует мое мнение.

— Но я не шучу. Это может сработать.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Только пять процентов нашей памяти доступно сознанию.

— Опять насмотрелась канала «Дискавери»?

— Заткнись, Зак!

Он поворачивается к ней, ухмыляется.

— Руки на руле, глаза на дорогу!

— Слушаюсь, капитан! — смеется Зак. — Это я запомню.

39

— Ах ты, червяк черно…пый, — рычит Вальдемар Экенберг, прижимая Бехзада Карами к стене в его квартире. — Ты думал, что тебе удастся облапошить полицию? Один из твоих так называемых друзей сдал тебя. Что ты делал сегодня ночью? В ночь со среды на четверг, в ночь с субботы на воскресенье? Ты изнасиловал и убил их. Да?

Бехзад Карами все еще надменен — уверен, что ему удастся выпутаться.

«Но ты попался, — думает Пер Сундстен. — Он выбьет из тебя все, что ему нужно знать».

— Ты вошел во вкус, когда вы изнасиловали ту девчонку прошлой зимой, да?

— Мы не…

Вальдемар отталкивает Бехзада Карами назад, снова прижимает его к стене.

Затем его голос смягчается:

— Не пытайся меня обмануть. Ты прекрасно знаешь, что вы изнасиловали ту девицу. А потом тебя потянуло на молоденьких. Понравилось? Но вдруг однажды ситуация вышла из-под контроля. И ты случайно убил…

Его голос звучит все громче с каждым словом, и тут он бьет Бехзада Карами в живот. Тот складывается пополам, как карманный ножик.

Бехзад Карами сползает по стене, Вальдемар делает пару шагов назад, зрачки у него расширены от адреналина.

— Мне надо отлить, — говорит он. — Присмотри пока за этим куском дерьма.

Бехзад Карами ловит воздух широко открытым ртом, делает пять глубоких вздохов, потом поднимает на Пера умоляющий взгляд.

«Не смотри на меня, — думает Пер, — я все равно ничего не могу сделать, чтобы помешать ему, да и не хочу. А вдруг он прав?»

— Лучше расскажи, чем ты занимался, — советует Пер самым мягким голосом, на который способен. — Черт, он даже на меня страх наводит. И он не отступится.

— Он сумасшедший.

— Давай рассказывай. Он сразу успокоится.

— Вы поверите мне?

— Это зависит от многих факторов.

— От чего?

Бехзад Карами тяжело дышит, но его лицо обрело прежний цвет.

— От того, правду ли ты расскажешь.

— Если я расскажу правду, вы мне не поверите.