Моника Вольф – Моника. Алхимия дна (страница 3)

— Станислав, давайте останемся в рамках делового контекста, — ответила я ровно, хотя голос слегка сел.

Он усмехнулся — расслабленно, снисходительно, как смотрят на ребёнка, который пытается говорить по-взрослому.

— Я и остаюсь. Просто говорю то, что все думают, но никто не произносит вслух. Если бы ты меньше умничала и больше пользовалась своими… очевидными преимуществами, — его взгляд снова медленно скользнул по моей фигуре, остановившись на вырезе платья, — ты бы давно не бегала по таким встречам с просрочками по кредитам.

Воздух между нами сгустился. Я чувствовала, как под платьем кожа покрывается мурашками. Не от холода. И ненавидела себя за это — тихо, привычно, почти не удивляясь.

Я молчала. Пусть говорит. Пусть вывалит всё, что накопилось.

— Подумаю над объектом, — сказал он наконец, закрывая папку с пренебрежительной аккуратностью человека, который уже всё решил. — Но без скидки в тридцать процентов меня это не интересует. И над собой подумай. Такой мозг и такая внешность не должны пропадать на провальном рынке.

Он встал. Пожал мне руку чуть дольше нужного, я ощутила его большую, горячую ладонь, которая явно представляла, как будет держать меня за бёдра. Он ушёл. Счёт за кофе оставил на столе.

Я сидела ещё минут десять, глядя в пустую чашку. Кофе давно остыл. Официант обходил мой столик стороной. За окном шёл город — равнодушный, многолюдный, занятый собой.

Тело требовало разрядки. Не нежности. Чего-то грубого, простого, животного. Три месяца без нормального секса — и раздражение стало фоновым шумом, а усталость поселилась в костях.

Вечером пришло сообщение от него — того самого мужчины, к которому я была привязана иррациональной, почти болезненной силой.

«Извини, сегодня не получится. Важная встреча с утра. Тебе надо выспаться. Ты как там вообще?»

Я перечитала несколько раз. «Тебе надо выспаться». Не «мне». Тебе. Его фирменная манера — превращать собственное нежелание в заботу обо мне.

Я набирала ответ, стирала, набирала снова. В итоге отправила одно слово:

«Нормально».

Хотя больше всего на свете хотела написать: «Приезжай. Возьми меня жёстко, чтобы я наконец почувствовала, что жива».

Потом легла на кровать в одной майке. Долго лежала в темноте. Тело продолжало требовать. Я встала, подошла к окну. Смотрела, как красный трамвай медленно уползает от остановки. Где-то за кольцами жила совсем другая жизнь — где люди не держат всё в себе, где тела получают то, чего хотят, где не нужно постоянно притворяться сильной и правильной.

В голове чётко, без предисловий, оформилась мысль, которую я гнала от себя уже несколько недель:

А что, если я просто отпущу себя?

Я открыла телефон. В поисковой строке медленно, почти боясь самой себя, набрала название одного из известных закрытых клубов, о котором слышала краем уха от подруги. Палец завис над кнопкой.

Сердце стучало громко. Неровно. С той частотой, с которой оно обычно не работает в спокойные вечера.

Это был ещё не шаг.

Но уже — первый осознанный взгляд в пропасть. Страшный. И — страшно признаться — почти с облегчением.

ГЛАВА 3. 4:10 УТРА

Ночь снова отказалась принимать меня.

В десять минут пятого я сдалась. Сняла маску для сна — ту самую, мягкую, красную, подарок себе на тридцатишестилетие, когда ещё верила, что правильные аксессуары могут починить сломанный сон. Наивно. Маска была приятной на ощупь, но бесполезной.

Я села в темноте. Квартира молчала тяжёлой, вязкой тишиной. Из-за стены — приглушённые голоса на чужом языке, редкий гул автобуса на улице, шорох города, которому никогда не спится по-настоящему. Я встала, босиком прошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Фонари стояли в ряд — оранжевые, терпеливые, равнодушные. Городской свет в четыре утра особенный: он не освещает, он просто существует. Как молчаливая компания, которая не требует разговора.

И тогда оно пришло — старое, тяжёлое воспоминание, которое всегда просыпалось вместе со мной в такие часы. Словно темнота была ключом, открывающим одну и ту же потайную дверь.

Маме тогда было ровно столько же, сколько мне сейчас — тридцать шесть.

Я вижу эту кухню до сих пор, будто это было вчера. Старый линолеум в мелкий цветочек, потёртый до дыр у плиты. Запах вчерашнего борща и металла. Она стояла посреди кухни в старой серой фланелевой рубашке отца — той, которую носила дома зимой, когда хотела почувствовать его запах даже после того, как он ушёл. В руке — нож. Тот самый, бытовой, которым чистили картошку по воскресеньям и резали хлеб к ужину. Обычный предмет, вдруг ставший чем-то чудовищным.

Лезвие блестело в свете тусклой лампочки. Руки матери дрожали мелко, почти незаметно. Глаза были пустыми. Не злыми — именно пустыми. Будто кто-то выключил внутри свет и забыл включить обратно.

— Всем будет лучше… — произнесла она тихо, почти ровно. Без истерики. Без слёз. С той страшной, почти деловой ровностью человека, который уже всё решил.

— Прекрати! — кричала я, пятнадцатилетняя, вцепившись в её руку обеими ладонями. Я была лёгкой, маленькой, но держала изо всех сил. Нож дрожал между нами. Холодное лезвие почти касалось её груди. — Ты будешь жить! Слышишь?! Будешь!

Я не помню, сколько это длилось. Не помню, как именно всё закончилось — то ли я вырвала нож, то ли она сама опустила руку. Помню только запах страха — свой собственный, кислый, металлический — и как после того вечера мир внутри меня сдвинулся. Фундамент треснул. И я много лет жила с этим сдвигом, делая вид, что всё устойчиво.

В ту ночь я перестала быть ребёнком. Не потому, что стала взрослой — это другое. А потому, что поняла жёсткую, взрослую правду: люди, которых ты считаешь опорой, сами нуждаются в том, чтобы их держали. И если не держать — они упадут.

Мама в молодости была невероятной красавицей — я видела фотографии. Большие светлые глаза, мягкие черты, нежная, хрупкая осанка. Отец влюбился, когда ей было шестнадцать. Они поженились рано — по тогдашним меркам, правильно и своевременно. И любили друг друга так, будто за пределами их двоих ничего не существовало: болезненно, полностью растворяясь.

Я всегда думала, что это и есть настоящее. Один человек как весь мир.

А потом отец влюбился в другую. В ту, которая не растворялась. Которая держала свой центр, своё отдельное «я».

Мама сломалась. Не от самой измены, как мне теперь кажется. А от ощущения, что то, что было у них — было ненастоящим. Что она отдала всё, а оказалась недостаточной.

Тогда, в пятнадцать, я дала себе молчаливое обещание. Тихо, без слов, на том глубинном уровне, где обещания не произносятся, а просто встраиваются в структуру костей.

Со мной такого не будет. Даже если мой мужчина выберет другую — я выстою. Я буду готова.

Хорошие девочки так не падают. Я тогда ещё не знала, что буду хотеть упасть.

Я горько усмехнулась в темноте окна.

Потому что повторила почти всё.

Только теперь я больше не хотела быть той, кто держится любой ценой. Я хотела упасть. По-настоящему. Так, чтобы в этом падении было что-то только моё.

Я отошла от окна. Легла на кровать, свернулась калачиком — так, как сворачиваются, когда хочется стать меньше, занять меньше места, потребовать меньше от мира и от себя.

Где-то глубоко, на той глубине, куда голос доходит с трудом, прозвучала мысль, которая с каждым днём становилась громче:

А что, если я больше не хочу быть хорошей? Что, если я хочу быть той, которую невозможно не заметить? Без объяснений. Просто — хочу.

Той, которую однажды назовут «Моника».

Я ещё не знала тогда, что это имя уже ждёт меня впереди. Что оно существует как следующая станция, мимо которой нельзя проехать.

Но тело уже знало.

Тело всегда знает раньше.

ГЛАВА 4. ФУНКЦИЯ

Я вышла замуж первой среди подруг. Красивый, успешный муж, старше на девять лет, с той уверенной статью, которую в юности путают с надёжностью и силой. На фотографиях мы были идеальной парой: он — высокий, широкоплечий, с тяжёлым взглядом человека, который привык решать. Я — светловолосая, с большими глазами, прижатая к его боку, как будто уже тогда знала, что скоро растворюсь в нём полностью.

Свадьба была красивой. Белое платье, которое стягивало грудь и талию так, что дышать получалось только поверхностно. Его рука на моей талии — собственническая, тёплая. Гости кричали «горько», и я целовала его, чувствуя, как внутри что-то тихо, почти нежно ломается. Я думала — это и есть счастье.

Когда мне вручали диплом с отличием, дочери было уже четыре месяца. Я не взяла академический отпуск, хотя муж настаивал. Он видел в моём образовании блажь, я — спасательный круг. Боялась повторить судьбу матери — остаться без профессии, без возможности самой себя поднять, если всё рухнет.

После рождения Тони он перестал смотреть на меня так, как смотрят на женщину. Появился другой взгляд — спокойный, хозяйственный, без желания. Я стала матерью его ребёнка. Хозяйкой дома. Ночью — тёплым телом, которое можно использовать, когда ему захочется, но без прежнего огня. Близость исчезла, когда мне было двадцать шесть. Просто однажды её не стало — как испаряется роса к полудню. Незаметно. Необратимо.

А я продолжала следить за собой. Надевала красивое бельё под домашний халат. Делала маникюр. Хотела чувствовать себя желанной хотя бы для самой себя — потому что больше было не для кого. Муж раздражался. Не открыто — он никогда не говорил этого прямо. Но в тоне появлялась едкость, когда я выглядела «слишком хорошо» для обычного вечера дома.