Моника Вольф – Моника. Алхимия дна (страница 2)

И моим — тоже. Потому что мы — одно. Мы всегда были одним. Просто я слишком долго делала вид, что нас двое.

Я пишу эту книгу не для того, чтобы шокировать. Хотя знаю — шокирует. Не чтобы оправдаться — хотя кто-то прочитает именно так, потому что людям проще видеть оправдание, чем свидетельство. Не чтобы обвинить — хотя обвинения напрашиваются, и я не стану их прятать. Я пишу её потому, что несколько лет назад мне самой очень нужна была книга именно про это — про женщину, которая выбрала нестандартный маршрут и при этом не потеряла себя, а, напротив, нашла. Про женщину, которая упала на самое дно — не красиво, не героически, а по-настоящему, с грязью под ногтями и слезами на лице — и поднялась. Не потому, что была сильной. А потому, что у неё не было другого выбора.

Такой книги не существовало. Я искала. В книжных магазинах, в библиотеках, в интернете. Находила либо порнографию, прикрытую литературными амбициями, либо морализаторские притчи о падших женщинах, которые в финале непременно раскаиваются и возвращаются к «нормальной жизни». Ни то, ни другое не имело отношения к моей реальности. К реальности, в которой женщина может быть одновременно матерью и любовницей, профессионалом и искательницей, грешницей и святой — и ни одна из этих ролей не отменяет другую.

Теперь такая книга будет.

Вот она.

ЧАСТЬ I. ДО КЛУБА. РОЖДЕНИЕ ГОЛОДА

ГЛАВА 1. ТРЕЩИНА В ПОТОЛКЕ

Утро началось с сообщения, которое я уже давно научилась ненавидеть.

«Ты опять слишком много думаешь. Тебе нужно расслабиться».

Три короткие строчки. Ни «доброе утро», ни «как ты?». Только привычное лёгкое обесценивание, завёрнутое в заботу, — как горькая таблетка в ложке варенья.

Я лежала на спине в съёмной двухкомнатной квартире старого дома под снос и смотрела на трещину в потолке. Она начиналась в углу, ползла к центру, разветвлялась тонкими капиллярами и напоминала дельту высохшей реки, снятую с высоты птичьего полёта. Я знала каждый её изгиб наизусть. Иногда мне казалось, что трещина смотрит на меня в ответ — молча, равнодушно, как свидетель, который видел уже тысячи таких, как я.

За окном — серое ноябрьское утро. В комнате пахло старым деревом, пылью и чуть-чуть — чужой кухней из-за стены. Дом стоял в районе, который когда-то был обычным спальным, с велосипедами у подъезда и запахом щей по воскресеньям. Теперь здесь жили в основном мигранты: молчаливые, вежливые, исчезающие до рассвета и возвращающиеся глубокой ночью. По утрам сквозь тонкие стены просачивались обрывки чужой речи, запахи специй, редкий детский смех — тонкий, как птичий. Чужие жизни. Я не заглядывала в них. Мне хватало своей.

Моя квартира была почти единственной отремонтированной во всём подъезде. После потопа собственник сделал косметику: светлые стены, новый ламинат под светлое дерево, нормальная сантехника. Маленький островок порядка посреди общего хаоса. Последнее, что ещё держалось внутри меня.

Мне было тридцать шесть.

Возраст, когда, по всем канонам, жизнь должна быть уже «определившейся». Квартира, стабильность, понятные перспективы. У меня была съёмная квартира, нестабильная стабильность портфеля дистресс-активов и перспективы, настолько извилистые, что объяснять их кому-то не хватало ни сил, ни желания. И статус «разведена, с ребёнком» — ярлык, который прилипал прочнее дипломов и банковских счетов.

Я встала. Тело отозвалось знакомой тяжестью в пояснице — последствие бессонных ночей и постоянного напряжения. Потянулась, чувствуя, как позвонки хрустнули, мышцы спины напряглись и медленно расслабились. Прошла на кухню босиком. Холод ламината обжёг ступни. Поставила чайник. Привалилась спиной к столешнице и смотрела, как под стеклянной крышкой рождаются первые пузырьки. Пар поднимался, обжигая лицо влажным теплом.

Дочь была у отца. Несколько дней в неделю — наш выстраданный, неидеальный договор после развода. В эти дни квартира принадлежала мне целиком: вся тишина, вся пустота, вся возможность не улыбаться через силу.

Телефон завибрировал снова. Его имя на экране.

Я не ответила.

Чайник закипел. Я налила кипяток, бросила пакетик чая, смотрела, как вода темнеет. Тихо жужжал холодильник. За стеной — едва слышное радио на незнакомом языке.

Открыла почту.

Первое письмо — от банка. Сухое, канцелярское. Первая просрочка.

Второе — от арендатора из северного региона. Проект заморожен. Деньги — в бетоне и чужих несбывшихся планах.

Третье — от инвестора. «Концепция слишком рискованная».

Я закрыла глаза. Знакомое острое ощущение — словно заноза под кожей. Чёрный лебедь. Геополитика. Пол. Возраст. Отсутствие нужных связей. Всё это складывалось в одну большую, тяжёлую причину, почему меня не слышат.

Прошла в ванную. Встала под горячий душ. Вода обжигала плечи, стекала по спине, по бёдрам, по животу. Между ног уже несколько недель держалось воспаление — не острое, но настойчивое, как фоновый шум. Врачи говорили: стресс, гормоны, отсутствие нормальной сексуальной жизни. Я предпочитала не разглядывать этот портрет слишком внимательно.

Закрыла глаза. Вместо нежности в голове всплыли его слова месяц назад, после очередного исчезновения и возвращения:

«Ты слишком интенсивная для меня. Я чувствую давление».

Давление было везде. В красных цифрах кредитов. В проваленных сделках, где видели не геополитику, а мою «некомпетентность». В глазах инвесторов, которые смотрели на меня не как на профессионала, а как на красивую женщину, случайно оказавшуюся в мужском кабинете.

Я вышла из душа. Долго стояла перед запотевшим зеркалом. Нанесла крем механическими движениями. В отражении — женщина с усталыми глазами, но под строгим серым платьем до колена уже было надето чёрное кружевное бельё, купленное две недели назад в приступе тихого, немого бунта. Ещё ни разу не надетое для кого-то. Только для себя. Напоминание, что под внешней строгостью всё ещё живёт женщина.

Сегодня — очередная встреча с потенциальным инвестором. Снова улыбаться. Снова раскладывать цифры. Снова доказывать очевидное.

Я стояла в прихожей — последняя секунда перед выходом, та особая пауза, в которой ещё можно всё изменить. И впервые за долгое время подумала отчётливо, без привычного самоодёргивания:

А что, если перестать держать всё внутри? Что, если позволить этому голоду наконец выйти наружу?

Хорошие женщины не думают таких мыслей. Я подумала.

Пока — только мысль. Опасная. Лёгкая дрожь в солнечном сплетении. Что-то, что ещё не оформилось в намерение, но уже существовало — тихое, настойчивое, неустранимое.

Но уже — начало.

ГЛАВА 2. СНИСХОЖДЕНИЕ

День начал тяжелеть ещё до того, как я переступила порог кафе.

Погода снаружи была совершенно ни при чём: сухое, нейтральное городское утро, без запаха и цвета, из тех, что не оставляют воспоминаний. Я ехала в такси, тело двигалось автоматически — улыбка наготове, голова уже перебирала цифры, — а где-то в самой сердцевине груди зияла пустота. Как двигатель, у которого кончается топливо — но стрелка ещё не упала.

Встреча была назначена в небольшом кафе в хорошем районе — удобные кресла, приличный кофе, достаточно шума, чтобы деловой разговор не слышали за соседними столиками. Я любила такие места: можно было сидеть у окна и наблюдать за улицей, чувствуя иллюзию движения, даже когда сама сидишь неподвижно.

Инвестора я назову Станиславом. Мы работали уже полгода. Он периодически покупал коммерческие объекты, умел красиво говорить и жёстко торговаться, умел создавать впечатление человека, которому всё по умолчанию причитается. Из тех, кто привык получать скидки везде — у портного, у ресторатора, у женщин — просто потому, что он существует и смотрит на мир снисходительно.

Я пришла ровно вовремя. Строгое серое платье до колена, волосы в аккуратном пучке. Под платьем — то самое чёрное кружевное бельё, которое тихо жгло кожу, напоминая о собственной нереализованности. Каждый шаг по кафе отдавался лёгким шорохом чулок и едва слышным шелестом кружева.

— Добрый день, — сказала я с профессиональной улыбкой. Без лишнего тепла.

Станислав окинул меня взглядом — тем самым, от которого хочется либо спрятаться, либо ударить. Взгляд был вполне светским, но задержался на груди и бёдрах на три секунды дольше, чем требовалось для делового приветствия. Я почувствовала, как соски мгновенно отреагировали на этот взгляд сквозь тонкую ткань бюстгальтера. Тело предало раньше, чем разум успел возмутиться.

— Выглядите потрясающе, как всегда. Садитесь. Кофе?

Разговор начался в привычном режиме: цифры, локации, потенциальная доходность. Я разложила перед ним презентацию по новому дистресс-объекту — небольшому торговому помещению в спальном районе. Всё было просчитано до запятой. Риски минимизированы. Цифры говорили сами за себя — если их слышать.

Станислав слушал ровно десять минут. Потом откинулся на спинку стула с видом человека, который сейчас скажет что-то «важное», и перешёл на «ты»:

— Слушай, я, конечно, ценю твою компетенцию. Ты умная. Это видно. Но давай честно. Мужики в этой сфере хотят либо переспать с тобой, либо использовать тебя как бесплатный аналитический ресурс. А ты пытаешься избежать и первого, и второго. Это не работает.

Я сжала ручку чуть крепче. В запястье напряглась тонкая мышца. Внутри одновременно кипело несколько слоёв: злость на поверхности, унижение чуть глубже и — где-то совсем внизу — странное, почти электрическое возбуждение от его наглой откровенности. Не от комплимента. От того, что кто-то наконец снял маску делового разговора и назвал вещи своими именами.