Моника Мерфи – Я всегда буду с тобой (страница 6)
На лице его явственно проступает разочарование.
– Я завтра уезжаю в Испанию.
– Значит, поездка по всей Европе?
Он кивает.
– Отмечаешь… окончание школы? – Я пытаюсь разузнать о нем хоть что-то, но он почти ничего не рассказывает. Как, впрочем, и я.
Может, так даже лучше. Пусть каждый хранит свои тайны. Мы проведем вместе всего одну ночь и больше никогда не встретимся.
– Именно. – Он подносит к губам наши сплетенные пальцы, легонько целует мои костяшки, и в животе у меня разливается жар, а внутри все трепещет.
И не только в животе. Ниже – тоже.
– Давай попробуем пробраться внутрь, – предлагаю я. Мне отчаянно надо отвлечься от его пылкого взгляда, от того, что я чувствую под прицелом его глаз. Я становлюсь такой легкой и вся дрожу, сама на себя не похожа. – Идем со мной.
– Уверен, нам не удастся…
Я поворачиваюсь к нему, остановившись перед одним из арочных проходов, ведущих внутрь, крепко сжимаю его руки.
– Никогда во мне не сомневайся.
Он смотрит на меня – серьезно, сосредоточенно, а потом кивает.
– Идем.
Он даже не колебался, когда я попросила его довериться мне, и я это ценю. Упрямство и решительность у меня в крови, это наследственное. Мы получаем желаемое, и никто не может нас остановить. Мой старший брат творит что хочет. И отец такой же. Мою бедную сестру полностью контролирует наша мать, и мне ее жаль. Правда жаль.
А я? Я сама себя контролирую. И танцую.
– Жан-Жак! – восклицаю я и вскидываю руки, будто собираюсь обнять его в знак приветствия.
Он кивает в ответ.
– Bon soir, mademoiselle[4].
Я заговариваю с ним на беглом французском, объясняю, что оставила внутри ужасно важные личные вещи – прямо в гримерке за сценой. Это вполне убедительный предлог. На моем столике в гримерной и правда кое-что лежит – мелочи, которые спокойно подождут до завтра, когда я приду и воспользуюсь ими. Косметичка. Пластырь под пуанты. Несколько бутылок воды, пронесенных контрабандой. Такое не поощряется, хотя нам нельзя допускать обезвоживания.
Опера Гарнье – настолько важный памятник культуры, что даже вода для танцоров считается опасной – вдруг навредит интерьерам.
Жан-Жак все качает головой, тихо бормочет свое «non», но я не сдаюсь. Я все говорю и говорю, активно жестикулирую и горестно вздыхаю. Даже вворачиваю главную ложь – называю Уэста своим молодым человеком, объясняю, что я просто в отчаянии, что мне очень надо забрать очень, как бы так сказать, личные вещи, чтобы мы могли провести вместе последнюю ночь…
В интимном плане.
– Нельзя, – ворчит Жан-Жак на английском, потом, сощурившись, рассматривает Уэста. – Пусть джентльмен пойдет в аптеку и обо всем позаботится.
– О, так не пойдет, ни за что, Жан-Жак. – Я заламываю руки, распахиваю глаза, как могу. Если бы я могла выжать слезу, непременно так и сделала бы, лишь бы попасть внутрь, но я редко плачу. – Пожалуйста. Пожалуйста, впустите нас. Обещаю, через десять минут вернемся.
Горстка подростков – примерно наши с Уэстом ровесники – начинают шуметь на лестнице, во все горло зачитывая популярный рэп. Жан-Жак с раздражением косится на них, потом поворачивается к двери и быстро отпирает ее.
– Поторопитесь, – говорит он, приоткрывая нам дверь. – Будьте осторожны. Свет внутри не включать. Используйте телефоны вместо фонариков. И заберите то, что вам нужно, как можно быстрее, ясно?
Я готова обнять его, но в последний момент спохватываюсь, что мне не нравится прикасаться к незнакомым людям, так что вместо этого я широко улыбаюсь ему.
– Спасибо вам. Спасибо огромное, Жан-Жак. Я ваша должница.
Мы проскальзываем в Оперу Гарнье, и массивная дверь захлопывается у нас за спиной. Звук гулким эхом прокатывается по массивному помещению. Нас окутывает темнота, и во мне поднимается незнакомое ощущение, бурлит в горле, будто я газировки напилась.
Я осознаю, что это восторг. Мое тело буквально вибрирует от радостного возбуждения, и все из-за того, как сложился этот вечер. Из-за парня, которого я толком даже не знаю.
И не хочу толком знать.
Мгновение мы стоим неподвижно, давая глазам привыкнуть к темноте. Я чувствую, как Уэст смотрит на меня. Он молчит, и в итоге я поворачиваюсь к нему.
– Что?
– Поверить не могу, что ты нас сюда провела. Это же одно из самых почитаемых зданий в Париже. – В голосе его слышится восхищение, и я двигаюсь вперед, гордая тем, что мне удалось убедить Жан-Жака впустить нас.
– Да ничего особенного. В конце концов, мне здесь выступать, – небрежно замечаю я, а сама вся горю, когда он придвигается ближе, мимолетно задевает рукой мое бедро.
Я обхожу его, стараясь не замечать, как по спине бежит холодок по мере приближения к массивной мраморной лестнице.
– Ну что, идем наверх?
– Ты правда противозачаточные таблетки там оставила?
У меня аж рот открывается от удивления. Я медленно поворачиваюсь к Уэсту.
– Ты понял, что я сказала Жан-Жаку?
Я все время говорила по-французски и говорила быстро, чтобы у добряка-охранника не было шанса толком обдумать то, о чем я его прошу.
Уэст кивает.
– Я свободно говорю по-французски.
– Как ты… – не договорив, я качаю головой. Незачем мне знать подробности. Скорее всего, выучил французский в частной школе. – Неважно. Я тебе верю. Ты не обязан объяснять, откуда знаешь язык.
Он посмеивается, и его тихий смех будто обволакивает меня.
– Как скажешь.
– И нет, на самом деле я не оставила там противозачаточные. – Они по-прежнему в моем номере в отеле. Просто я подумала, что Жан-Жаку этот вариант покажется самым возмутительным и он не захочет слишком долго об этом говорить. Глядя на меня, он наверняка видит девочку, а не сексуально активную женщину.
Коей я, кстати, и не являюсь. Мой первый поцелуй случился с парнем, с которым я сейчас стою посреди Оперы Гарнье поздним вечером в среду. Вся ситуация совершенно нереальна.
– Давай поднимемся на балкон. – Отвернувшись от Уэста, я взлетаю по лестнице и смеюсь, услышав, как он гонится за мной. Мы добираемся до самого верха, а он даже не запыхался, что впечатляет. Лестница огромная.
– Где балкон? – спрашивает он.
– Сюда. – Я беру его за руку и веду к закрытым дверям, дергаю за ручку, но дверь не поддается. – Не могу открыть.
Уэст прижимается ко мне сзади – грудью к моей спине – и поворачивает замок прямо над ручкой, посмеиваясь себе под нос. Дверь с легкостью открывается, и мы оба выходим на один из балконов, откуда открывается вид на городскую площадь.
– О, ночью тут просто красота. – Я останавливаюсь у перил; вцепившись в них пальцами, рассматриваю немногочисленных людей, сидящих на ступенях лестницы, ведущей в здание оперы. Ветер здесь чувствуется сильнее, бьет прямо в лицо. Несколько прядей выбиваются из гладко уложенной прически, и я приглаживаю их. Уэст останавливается прямо позади меня (снова), и я со свистом вбираю воздух.
Он протягивает руки, упирается ладонями в перила, его тело будто заключает мое в клетку. У меня перехватывает дыхание, сердце заполошно бьется в груди, по венам струится паника, и я закрываю глаза, мысленно приказывая себе не психовать и не отталкивать его.
Никто и никогда не был ко мне так близко, не поглощал меня так полно, и в иных обстоятельствах я бы ощутила себя в ловушке. Поджав губы, я на мгновение закрываю глаза, стараюсь глубоко дышать, сосредоточиться на биении собственного сердца. На том, как Уэст стоит позади и будто бы вокруг меня, но при этом не касается полностью. Открыв глаза, я чувствую, как меня окутывает спокойствие, и слегка поворачиваю голову, жалея, что не вижу его лица.
– Что ты делаешь? – тихо спрашиваю я.
– Наслаждаюсь видом. – Голос у него низкий и звучит совсем рядом с моим ухом, отчего по позвоночнику прокатывается дрожь.
– Сам дворец намного красивее, чем все это, – замечаю я, указывая на здания вокруг.
– Я не о виде на город говорил. – Он придвигается ближе, прижимается крепким торсом к моей спине, и его губы оказываются у самого моего уха. Буквально. Он так близко, что, клянусь, я чувствую, как двигаются его губы. – Я говорил о тебе.
Внутри меня все расслабляется, кроме, разве что, моего сердца. Готова поклясться, оно бьется так сильно, что вот-вот вырвется из груди, спрыгнет с балкона второго этажа и умчится прочь, а я не успею его поймать.
– Уверена, ты это всем девушкам говоришь.
– Не припомню ни одной, кому бы я такое говорил. – Он прижимается еще ближе, и я по привычке каменею. Холодная маленькая балерина, которая ничего не чувствует.
Меня так неоднократно называли – много, много раз. Один мой педагог сказал, что я не умею проявлять эмоции во время танца, а когда я спросила, что он имеет в виду, у всех на глазах сообщил, что мне не хватает страсти. Весь класс захихикал, но я смерила их таким холодным, тяжелым взглядом, что они быстро заткнулись.