Моника Мерфи – Не разлучайте нас (страница 27)

Но общение с человеком, который ничего не знает о моем прошлом, дает мне чувство свободы. Помогает не воспринимать себя лишь как ту девочку, которую похитили, держали в рабстве несколько дней и насиловали. Никаких жалостных взглядов. Никакого сомнения.

Мне непросто. Поэтому я живу как отшельник, и мне так тяжело вылезать из собственной раковины. Ни одна терапия на свете мне не поможет. Что сделано, то сделано. Я получила сполна. То, что отец годами отказывался говорить со мной о том, что произошло, тоже не помогло мне. Мы были сплоченной семьей, но со временем все расшаталось. Родители перестали быть мне поддержкой. Так длилось годами, пока не умер отец. Но даже сейчас нашу семью нельзя назвать идеальной.

Чаше всего я виню в этом всем себя. В том, что она распалась, что исчезло чувство обычной жизни, которого так не хватало мне, когда я вернулась. Я не просила себя похищать, но все равно чувствую за это ответственность.

Обвинить себя проще всего. Обвинить и всю жизнь идти по пути ненависти к себе.

– Иногда, – отвечаю я наконец равнодушным тоном. – Иногда я волнуюсь за нее. Так часто бывает у сестер. Мы присматриваем друг за другом.

– Должно быть, хорошо иметь того, на кого всегда можно положиться, – отвечает он завистливо. – Что бы ни случилось, она всегда будет рядом.

– Неплохо. – Мне хочется спросить, есть ли у него кто-то, на кого он может положиться, но я молчу. Это слишком личный, слишком навязчивый вопрос, а мы ведь едва знакомы.

– Так чем ты занимаешься? Работаешь? Или учишься? Чем занимаешься в свободное время? – Он отодвигает от себя тарелку, давая понять, что больше не голоден. От таких вопросов мой аппетит тоже куда-то испарился. Пока что мы только болтали о том о сем. Никаких личных вопросов, ничего интимного. Как раз так, как я люблю.

Но теперь он хочет знать больше, наверное, это естественно. Пожалуй, не стоит тут же возводить стену, но у меня срабатывает инстинкт, которому я не могу противиться.

– Я учусь в колледже, причем онлайн, поэтому мне не нужно ни с кем лично общаться.

Итан смотрит на меня так, что, похоже, будто он мне не верит.

– Какая специальность?

– Графический дизайн. – В детстве мне нравилось мастерить. Рисовать и делать поделки, используя блестки, краски и клей. Я делала декоративные альбомы из всякого ненужного маме хлама. Поначалу она злилась, но потом стала давать мне все, что ей уже не пригодится. Каждое лето я мастерила памятные альбомы о том, как вся семья провела отпуск. Пока мне исполнилось тринадцать.

Все мы знаем, почему именно тогда я перестала. После того года мы больше не проводили летние каникулы всей семьей.

– Серьезно? – Его лицо озаряется. – Я – веб-дизайнер.

– Делаешь сайты?

Он кивает.

– Я учился в муниципальном колледже и взял несколько курсов по специальности. А потом встретил парня, у которого была музыкальная группа. Он хотел сайт для своих фанатов. Их насчитывалось от силы штук десять. Но он был уверен, что сейчас вдруг станет настоящей звездой. Я сделал сайт, и ему понравилось. Он рассказал об этом своим друзьям (тех оказалось значительно больше). И все они начинали какие-то свои проекты, нуждаясь в сайтах и баннерах для социальных сетей. Из этого вырос мой бизнес.

– Вот это да, – выдыхаю я, искренне потрясенная. – Повезло тебе.

– Да, пожалуй, мне повезло, что я могу зарабатывать на том, что люблю.

– Так ты занятой человек.

Он вдруг почему-то конфузится:

– У меня очередь заказов на два месяца вперед.

– Надо же. Наверное, ты настоящий профессионал. – Теперь я уж точно потрясена.

– Когда я нахожу что-нибудь, что мне нравится, то отдаюсь этому полностью. Это почти как… одержимость. – Внезапно он выглядит виноватым, и это странно. – Наверное, не стоило признаваться в этом.

– Почему нет?

– Я кажусь тебе странным.

– Ты кажешься мне человеком, влюбленным в свою работу. – От слова влюбленным мои щеки вспыхивают, но я старюсь не выдать смущения.

– В школе я занимался спортом, – продолжает он свой рассказ. – Был помешан на всем, что связано с мячом: бейсбол, футбол, баскетбол. Мне хотелось заниматься всем сразу.

Что ж, это объясняет его атлетическое телосложение.

– Ты до сих пор играешь во что-нибудь?

– Нет, вообще-то. Пришлось бросить и идти работать – нужны были деньги. Я старался заполнить работой все время, кроме сна и учебы. – Он поджимает губы, как будто ему тяжело в этом признаваться. Я знаю это чувство.

– Похоже, ты все-таки нашел себе другое занятие, в котором можешь блеснуть. – Мне хочется приободрить его, похвалить.

– Да, пожалуй, что так. – Он делает глоток воды, а я спокойно его рассматриваю. Свеча, горящая посредине нашего столика, бросает на него золотистую тень. Итан худощавый, жилистый, но по-своему невероятно красив. У него великолепные губы: мягкие, полные. До этого момента я никогда не смотрела на мужские губы. Не думала, что среди мужских черт может скрываться такая почти женская красота. Мягкость его губ притягивает. Я начинаю размышлять, какие они…

– Какую музыку ты слушаешь? – прерывает он поток моих мыслей.

Щеки снова заливает краска, надеюсь, он этого не видит. Слава богу, в ресторане царит полумрак.

– Мы что играем в двадцать вопросов?

Он смущенно пожимает плечами:

– Я просто хотел получше узнать тебя.

Я моментально чувствую себя дурой. Не надо мне быть такой пугливой. Ведь он не охотится за мной, не выпытывает сенсационные подробности, которых у меня тонна.

– Мне нравится то, что крутят по радио, это провал?

– Ты все еще слушаешь радио? – Это он дразнит меня. Теперь я уже различаю по блеску в его глазах.

– Иногда. – И, поймав его взгляд, я признаюсь. – Хорошо, я слушаю приложение iHeartRadio.

Он смеется.

– И какая у тебя любимая группа или исполнитель?

– Не смейся, – предупреждаю я, а он смиренно поднимает раскрытые ладони вверх. – Ты будешь смеяться.

– Не буду, – говорит он торжественно.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Он сглатывает, я вижу, как двигается его кадык. И вдруг оттого, как серьезно он смотрит на меня при этих словах своими темными глубокими глазами, на меня что-то накатывает. Мне начинает казаться, будто эти слова уже звучали между нами, но в других, более суровых обстоятельствах. Меня накрывает ощущение дежавю.

Это все напоминает мне Уилла, и по непонятной причине я чувствую, что как будто предала его тем, что делю этот вечер и эти слова с Итаном.

– Я очень, очень люблю… – Я растягиваю паузу. – Кэти Перри.

У него дергается губа, как будто он пытается подавить в себе смех.

– Ты обещал, – предупреждаю я снова.

И он опять смиренно поднимает руки:

– Обещал. Никакого смеха.

Я качаю головой и опускаю руки.

– Считаешь, это глупо? – спрашиваю я, теребя край салфетки, которая все еще лежит у меня на коленях.

– Что ты. – Его губы снова дергаются.

Но признаться продолжаю:

– Ее песни мне кажутся такими наделяющими силой. Например «Рев». Понимаешь, она хочет, чтобы люди слышали ее рев.

Все это звучит, конечно, очень смешно, но я действительно ищу силу в словах: в книгах, стихах и песнях. Поскольку мне все время не хватает силы, я ищу ее в других местах. И чувствую себя лучше, по крайней мере какое-то время.

– Кто-нибудь когда-нибудь слышал твой рев? – спрашивает он глубоким бархатным голосом, от которого у меня мурашки.

Я медленно качаю головой:

– Да нет. Я довольно тихая.

– Со мной ты не тихая.