Моника Мерфи – Не разлучайте нас (страница 19)

Такие вот глаза. Звучит, словно какая-нибудь чертова поэзия. Рядом с ней я превращаюсь во влюбленного поэта.

Не могу перестать на нее пялиться. Солнце освещает тяжелые пряди ее волос, они играют всеми оттенками золотисто-кремового. И она смотрит на меня, кажется, каждые две секунды – боже, неужели я ей нравлюсь? Ну что за глупость! – И улыбается мне, смущенная, беззащитная, любопытная.

Это просто невыносимо.

Я годами искал нечто подобное. Между мной и Кэти возникает моментальная связь. Потрескивает, как электрический разряд. Интересно, она тоже его слышит? Ей не надо говорить ни слова, чтобы завлечь меня. Я загораюсь от одного ее взгляда. Хочу так много, что вряд ли она готова мне столько дать.

Теперь я не уйду. Ну, уж нет. Когда эти малолетки напали на нее, я совершенно вышел из себя. Она так крепко держала сумочку. Совершенно не собиралась сдаваться – я не мог в это поверить. Последнее, чего я хотел, это встрять в ее жизнь. В ушах стучало: еще не время, еще не время. Но другого выхода не было. Я должен был ее спасти.

В конце концов я ее ангел-хранитель. Ее безопасность – мой долг.

Она была, видимо, в шоке. Затем поблагодарила как можно более холодно и вежливо, собираясь рвануть прочь, чтобы больше меня никогда меня не видеть и не слышать. Она не любит заводить друзей. По телевизору сама сказала, что она скрытная. Не подпускает к себе людей, боится выйти за пределы своего круга общения. Все из-за страха, что людям интересны только подробности того, что случилось с ней много лет назад.

Во всем этом она тоже призналась в эфире.

Та беззащитность, с которой она тихо рассказывала обо всем этом, просто меня убила. Я сразу понял, что буду стоять за нее. Я тот, кому не нужны грязные подробности всей этой истории.

Я просто хочу помочь. Помочь Кэти.

Потому что знаю, как все было. Я это пережил. Мне не нужны скользкие гадости. Я сам неотъемлемая их часть. Все, что мне интересно, это… она сама. Как она справляется, что ею движет. Смеется ли она или всегда грустная и серьезная? Какой фильм ей нравится, какой цвет? Вздыхает ли она во сне? Спокойно ли спит? Или каждую ночь к ней приходят кошмары?

Честно признаюсь: мне интересно, как ей будет в моих объятьях. Такие же мягкие ее волосы, как в тот первый раз, когда мы встретились? Смогу ли я когда-нибудь поцеловать ее? Прошептать ей в ухо, что чувствую. Попробовать ее на вкус.

Я хочу всего этого. Хочу ее.

И вот она здесь. Простая, прекрасная, доверчивая, испуганная. Притворная и настоящая. Я ее подловил. Да. Я сам такой же. У нас больше общего, чем ей кажется.

Однако все, что я могу, это как идиот пялиться на нее.

– Э, ты не мог бы… – запнувшись, она указывает рукой в направлении, откуда мы пришли. Если бы она знала, что я преследовал ее, то обалдела бы. И имела бы все основания. – Это может показаться глупым, но не мог бы ты проводить меня до машины? Просто после всего, я не знаю…Что если я снова наткнусь на этих ребят. Я не очень…

– Конечно. Я провожу тебя до машины, – обрываю я ее на полуслове, и когда она одаривает меня нежной счастливой улыбкой, сердце выпрыгивает из груди. – Не вопрос. Я как раз сам собирался уже уходить из парка.

– О, спасибо! Это было бы… супер. – Голос ее дрожит, на лице трепещет улыбка. А я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не протянуть руку к ее щекам, не прикоснуться к ее коже.

Теперь я шагаю с ней рядом в состоянии транса. По сравнению со мной она такая маленькая. Похоже, Кэти не очень-то подросла с тех пор, как я видел ее в последний раз. Правда, сам я вырос на пятнадцать сантиметров. Никогда не радовался больше, чем в тот день, когда осознал, что уже на целую голову выше своего дорогого папочки. Если бы мне понадобилось, я мог бы повалить его на землю. Занятия спортом помогали мне не падать духом. Держали меня на этом свете. Правда, потом все равно пришлось бросить их. Но благодаря им я стал физически намного сильнее. Теперь я справлюсь с кем угодно.

Даже с ним.

Впрочем, это случилось слишком поздно. К тому времени, как я смог бы с ним справиться, он уже находился за решеткой. И выйти оттуда никак не мог. С ним было покончено. Я его уничтожил. Мы с Кэти. Я помог ей сбежать, и за этот непростительный грех стал его злейшим врагом.

Я присутствовал на суде, но слушать все это было очень тяжело. Твердо установленные, безусловные факты убийств, о которых говорили и говорили. Бесконечный шквал фотографий погибших девочек, так похожих на Кэти. Снимки запекшейся крови, исполосованные глотки, изнасилованные тела мелькали на экране. А прокурор, которая смонтировала эту соблазнительную подборку, стояла, скрестив руки на груди, с мрачным выражением лица. Слайд-шоу заканчивалось небезызвестной фотографией Кэти, которую выводят из полицейского участка в не по размеру большом сером спортивном костюме с несчастным заплаканным лицом.

Члены жюри содрогнулись в своих креслах. Многие вскрикнули от ужаса, и эхо отразилось от высокого потолка зала суда. Фотография Кэти вызвала во мне такой приступ ярости, что к горлу подступила тошнота, и мне пришлось улизнуть оттуда. Я пробрался позади сидений, согнувшись в три погибели, почти что прополз на коленях.

Мне не хотелось, чтобы он меня видел. Хотя я и свидетельствовал против него в конце процесса, все равно не хотел, чтобы он думал, что я его бросил. Или, что еще хуже, будто я тряпка и не могу всего этого выдержать.

– Ты – тряпка, – говорил он мне после очередной попойки. – Соси член, тряпка.

Он столько раз повторял это мне, что я стал невольно анализировать. Уж не любит ли он сосать член и не проецирует ли на меня свои чувства. Когда же я узнал, что он изнасиловал, избил и прикончил бессчетное количество девочек, с этой теорией пришлось расстаться. Нет, он предпочитал женщин – просто юных. А это настолько омерзительно, нет ничего хуже во всем мире. Так что тут мой анализ бессилен.

Несмотря на все это (разумеется, я сам для себя решал, что хорошо, а что плохо; иногда даже вел сам с собой длинные дискуссии), я даже навестил его однажды после приговора. Он оказался настолько двуличным придурком – даже не знаю, почему меня это удивило, – что я поклялся больше никогда не встречаться с ним вживую.

К тому времени он уже зарос тюремным жирком. Видно было, как живот растягивает его форменную одежду: накрахмаленную белую футболку и светлые джинсы. Он был неестественно бледный, даже какой-то зеленый. Глаза тусклые, и прямо на макушке образовалась лысина.

Он выглядел маленьким, слабым. Когда я был ребенком, он казался мне великим и ужасным, Гудвином из Изумрудного города. Я смотрел на него снизу вверх и в конце третьего класса говорил всем: «Я вырасту и буду таким, как мой папа!».

От этой мысли мороз пробирает по коже. Пусть и недолго, но я его боготворил. А потом из идеального папы он медленно и методично стал превращаться в чудовище.

И куда подевалось все его очарование?

Когда он понял, что я не буду его посещать, стал писать письма. По пять-десять страниц гневного бреда о том, какой я плохой сын, какое плохое государство, какая плохая моя мать и все те сучки, с которыми он был. И те девочки, к которым он прикасался и от которых потом избавился, как будто они не более, чем куклы: поиграл полчаса и бросил.

В его письмах было столько ненависти и презрения, что я их тут же сжигал, но перед этим всегда прочитывал, обязательно открывая каждый конверт. Не знаю, не понимаю, что мной двигало. Что-то вроде чувства долга. Возможно, мы больше никогда не увидимся, но все его слова я обязан прочесть. Не хочу забывать, что этот страшный, отвратительный преступник и есть мой отец. Я происхожу от него. Часть его спрятана глубоко в моей душе, в моих генах, моем сердце и мыслях.

И этого я адски боюсь.

Время от времени звенит звоночек, и вместе с письмом в мою жизнь приходит напоминание о том человеке, которого я когда-то знал. Напоминание о том, каким он был до того, как гнев отравил его душу. Этот человек не знал, чем себя занять, кроме развлечений. Мои детские воспоминания, конечно, далеки от счастливых, не стану врать. Но все же был в моей жизни момент надежды. Небольшой промежуток, когда все вроде выглядело нормальным и я ничего не ведал. Невинное невежество, я бы сказал, но это было лучше, чем холодная суровая реальность.

Боже, ну я и задумался. Прямо сейчас я рядом с девушкой своей мечты и упускаю свой шанс. Минуты ведь идут: тик-так, тик-так, тик-так. Скоро девушка, которая считает меня порядочным гражданином, внезапно спасающим одиноких дам, поймет, что я идиот, не умеющий говорить. Она пожмет плечами, сядет в машину и уедет.

И я больше не увижу ее. Ну, я всегда смогу следить за ней, как кретин, сам не знающий, чего хочет. А я как раз и хочу, того, что сейчас: близости к ней, возможности идти рядом, говорить, прикасаться…

Я выдергиваю себя из воспоминаний и мечтаний и сосредотачиваюсь на ней.

– Ну и что привело тебя сюда? – спрашиваю я.

Секунду она настороженно вглядывается в меня:

– Мне просто нужно было выбраться из дома.

Она врет. Но я не собираюсь ловить ее на лжи.

– А тебя? – В ее взгляде я вижу любопытство. Любопытство – это хорошо. Я как раз и хочу ее заинтересовать.

В мозгу прокручиваются варианты ответов, а в груди от ее слов распускаются цветы счастья.