Моника Али – Брак по любви (страница 72)
– Любимым делом? И что же это? – Баба говорил медленно и, похоже, сдерживался, чтобы не сорваться на крик.
– Его документальный фильм, – ответила Ясмин. – Исламофобия. Несправедливость. – Когда Баба на нее злился, она всегда опускала глаза. Но только не сейчас. Она выдержала его взгляд.
– В Индии, – проговорил он, – существует несправедливость. В этой стране существуют только оправдания. Кто-то невежливо с тобой поговорил? Тебя это убьет? Притеснит? Только если ты сам позволишь себе быть таким слабаком!
– Но она твоя внучка! Ты сам говоришь, что нет ничего важнее семьи, а она – твоя семья. Ты не можешь притворяться, будто ее не существует. Тебе придется смириться. Если ты не…
Он подошел к ней. Вены на его шее вздувались.
– Прекрати! Хватит! – Шаокат снова отошел, словно не ручался за себя. Он отвернулся, стоя склонился над журналом и вслух зачитал: – Восьмидесятичетырехлетний мужчина, поступивший с повышенной температурой, общим недомоганием, а также посинением и почернением пальцев на руках и ногах…{2}
– Если ты не… – повторила она, впервые в жизни перебив отца.
Он повысил голос и продолжал читать:
– Пациент был некурящим. В ходе осмотра повышение температуры не выявлено…
– Баба, послушай! Если ты не… – Она искала, каким бы серьезным последствием его припугнуть. Таким, чтобы встряхнуло его, заставило осознать масштабы своей ошибки.
– …прощупывается пульсация тыльных артерий обеих стоп…
– …ты умрешь в одиночестве! – крикнула она.
Он стремительно шагнул к ней, и в его руке была булава. Он держал ее перед собой, словно полицейскую дубинку. Ее сердце подскочило к горлу.
– Ты умрешь в одиночестве, – снова сказала Ясмин. Слова прозвучали тихим хрипом, но, по крайней мере ей удалось не спасовать и произнести их. Она зажмурилась в ожидании удара.
Удара не последовало, и она снова открыла глаза. Баба, занесший булаву над головой, выглядел готовым на убийство. Но он стоял отвернувшись и метил по кофейному столику из оникса. Внезапно его лицо исказилось, и боевой дух его покинул. Дюйм за дюймом Баба согнулся и мучительно медленно опустился на колени. Наконец он выронил булаву.
Он открыл рот, но похоже, был не способен говорить. У Ясмин мелькнуло опасение, что у него сердечный приступ. Несмотря на это, она не пошевелилась.
– Уходи! – сказал он наконец.
– Ты в порядке? – Но она уже решила, что ничего страшного с ним не случилось. Баба не желает прогибаться, а значит, рано или поздно сломается. Но пока что он не сломлен.
Шаокат не ответил.
– Прощай, – сказала она, двинувшись к двери.
– Подожди!
Она застегнула молнию на пальто и подняла воротник.
– Подожди, – повторил он. – Мини, послушай…
– Нет, – сказала Ясмин. – Мне осточертело тебя слушать.
Она решительно вышла в прихожую и, повинуясь внезапному порыву, бросилась наверх в спальню родителей. Свадебные украшения. Им здесь не место. Выдвинув ящик комода, она достала бархатный мешочек и сунула к себе в карман. Пальто перекосилось и тянуло шею. Баба превратил свою прикроватную тумбочку в бар. Рядом с пустым ведерком для льда и щипцами стоял рубиново-красный хрустальный тумблер. Позади – ряды мини-бутылочек:
Занавески были раздвинуты. Ясмин выглянула в огород за домом. Огород Ма. Ее глаза не сразу привыкли к темноте. Полиэтиленовая пленка над каким-то давно увядшим урожаем бесстыже хлопала. Раньше Ма никогда бы этого не допустила. Костлявые ветви мертвой черешни на фоне белесых панелей теплицы напоминали рентгеновский снимок. Между клочков чахлой зелени – голая земля, словно холмики свежезакопанных могил.
Ма никогда сюда не вернется.
Когда она бегом спустилась по лестнице, Шаокат преградил ей путь.
– Родня твоей матери. Они относились ко мне как к таракану. Если я съедал больше ложки риса с чечевицей, твоя Наани жаловалась на расходы.
– Мне пора, – сказала Ясмин.
– Ты кое-чего не понимаешь. Ты кое-чего не знаешь.
– Я знаю больше, чем ты думаешь. Я знаю про твои
– Если где-то было пятнышко грязи, твоя Наани говорила: «Ох, глядите, какая мерзость! Да, сложно держать дом в чистоте, если притаскиваешь мусор с улицы».
– Ты меня слышал? Я сказала, что знаю про твои измены.
Как же она нервничала перед тем первым семейным ужином с родителями и Гарриет. Первым – и, как выяснилось, последним. Но не по той причине, которой она боялась. Гарриет грозила привнести секс в целомудренный, пахнущий кардамоном дом семейства Горами. Что ж, теперь здесь пахнет плесенью, пылью и варенными с куркумой овощами. В доме не осталось целомудрия. Да и не было никогда. И виноваты в этом они все. Все обманывали друг друга. Обманывали себя.
– Ты кое-чего не понимаешь. Я не животное. На то были причины, и ты не знаешь всей истории, не знаешь, как было дело.
– Ну так давай, расскажи!
Как же он жалок. Правильно она сказала, что он умрет в одиночестве.
– Я пытаюсь. Твой дед, твоя Наани… – Шаокат прочистил горло. – Он был не такой, как твоя Наани. Он заключил сделку и знал, что сделка была лучшей из возможных. Вероятно, единственной. Он был деловым человеком. Он оплачивал мое образование, питание и проживание, а я женился на его дочери. Он мыслил как бизнесмен: всегда есть ухудшение капитала, и, когда ухудшение достигает определенного уровня, не остается ничего иного, кроме как инвестировать. Твой дед инвестировал в меня. И, поверь моему слову, он получил хорошую прибыль.
Баба держался прямо и гордо. Его коричневые костюмные брюки лоснились на коленях.
– Я ухожу, – сказала Ясмин. Она услышала достаточно. Прошлое есть прошлое, и оно ничего не оправдывает.
– Мини, – тихо сказал он. – Я никогда не предавал ее. Не предавал твою мать.
Она покачала головой. Оставаться здесь дольше бессмысленно. Спорить с ним – бессмысленно.
– Мне пора.
Баба потянулся, чтобы к ней прикоснуться, и Ясмин отшатнулась. Он посмотрел на нее с болью.
– Но ты так и не рассказала про экзамен Королевского колледжа. Ты сдала? Разумеется, сдала, но я ждал письма, и ничего не пришло. Возможно, теперь писем не рассылают?
– Я не сдавала, – ответила она. – Я не сдавала экзамен.
– Ты… ты провалилась?
– Ты глухой? Я сказала, что не сдавала. Если бы я пошла его сдавать, то завалила бы, потому что не готовилась. Но я его не сдавала. Теперь ясно? – Ее опьяняла собственная откровенность. Революционное упоение подрывом старого порядка, утверждением свободы любыми необходимыми средствами… а также не такими уж необходимыми, но приятными.
Он отступил, освободив ей дорогу к входной двери.
– Я никогда не хотела быть врачом, – сказала Ясмин. – Я пошла в медицину только ради тебя.
– Нет. – В его голосе послышался страх.
– Да! Только ради тебя!
– Нет, – повторил он. – Это я все делал ради тебя. Мини, я…
– Я не Мини! Перестань меня так называть. – Ясмин с достоинством прошла мимо него, распахнула дверь и вышла, не закрыв ее. Первым, что она увидела, была его горбатая пучеглазая машина.
Она протопала обратно по дорожке и прокричала в дом:
– И машина твоя – позорище! Избавься от нее! – На этот раз она хлопнула дверью и убежала.
Эскапада
Миссис Антонова постоянно соскальзывала вниз по креслу-коляске, и на сей раз ее парик зацепился за спинку.
– Ой! Снимешь его, ангелочек? Плевать, кто увидит.
Без экзотической лиловой твари, рассевшейся у нее на макушке, миссис Антонова выглядела бы еще более хрупкой и ранимой. И Ясмин уже спрашивала себя, не совершила ли ошибку, вывезя ее на улицу.
– Но я не хочу, чтобы у вас замерзла голова, – возразила она, приглаживая кудри парика, и подтянула Злату чуть повыше. Злата была такой легкой – кожа да кости. И постоянно сползала вниз, словно плохо набитая тряпичная кукла. Возможно, неспроста врачам не разрешается катать пациентов в креслах-колясках.
– Замерзла!.. Да я запекаюсь, как кныш, под всеми этими пледами.
– Кныш?
– Это такой пирожок с творогом, вареньем, луком со шкварками или другой начинкой. Такие готовят у нас… Будь добра, высвободи мне руки.