Моника Али – Брак по любви (страница 35)
Мама всегда флиртовала с мужчинами, как и ожидалось, даже требовалось, от хозяйки приема и просто красивой женщины. Но после смерти Гектора, когда она наконец поднялась с постели, ее манера держаться изменилась. Гарриет было всего семь лет, но она видела: от поведения матери, особенно когда она флиртует, всем становится неловко.
Папочка был выше этого. Людо Сэнгстер был самым светским хирургом в Лондоне, во всей стране. Он был большой мужчина – ростом шесть футов и почти три дюйма, ширококостный, полностью заполнявший собой это французское кресло. Большой человек в своей профессии. С большим аппетитом к жизни. Людо Сэнгстер никогда не отказывался от нового опыта: пел баритоном, танцевал бугалу и твист, охотился с гончими, колесил по Африке, открыто жил с той девицей на севере Таиланда, в Чиангмае, купил бар в престижном лондонском районе Мейфэр и продал его втридорога какому-то арабу. Он был человеком с большим сердцем, открывшим бесплатную больницу в Таиланде и обучавшим местных врачей. «Это мое наследие», – сказал он на смертном одре. Второе по значению после дочери.
Когда мама умерла от рака яичников, Гарриет было пятнадцать. Она не могла плакать, но папочка рыдал как ребенок. «Ты меня прощаешь?» – снова и снова спрашивал он маму. Мама умерла в своей постели лицом к стене, и папочка прижался к ней всем своим большим теплым телом и заплакал навзрыд: «Ты меня прощаешь? Ты меня прощаешь?» Гарриет взяла его большую узкую ладонь и сказала: «Не надо, папочка, не надо». Она знала, что без мамы им будет лучше, – и оказалась права. Сразу после похорон папочка оправился. Он повез ее кататься на лыжах в швейцарский курорт Гштад, где познакомился с Аурелией – первой из длинной череды женщин, отчаянно пытавшихся стать мачехой Гарриет. Ее это не тревожило. Папочка сказал, что больше не женится, а он никогда не нарушал данных ей обещаний.
Как в тюрьме
– Что-то подсказывает мне, что ты слегка на взводе. – Кэтрин Арнотт закинула ногу на ногу, и под натянувшейся юбкой обрисовались сильные бедра. Похоже, она и в самом деле запросто могла бы обхватить ими пилон и повиснуть вниз головой.
– А кто нет? – Ясмин быстро стучала по клавиатуре, сидя за терминалом в ординаторской. Как раз сегодня она чувствовала себя отлично. Сначала она ожидала, что Ниам разнесет сплетню и станет донимать ее непрошеными соболезнованиями, но прошло уже около месяца, и пока что все обошлось. Никаких шепотков за спиной. Возможно, она недостаточно интересна, чтобы служить предметом сплетен.
– Да, я так и поняла. Так и думала. – Кэтрин откатилась на стуле от своего стола и подъехала поближе. Ей явно хотелось поболтать.
– Мы тут все в одной лодке, – отозвалась Ясмин. – Ты-то как?
Они назначили дату – семнадцатого июня 2017 года, в субботу. Возможно, стоит пригласить Кэтрин. Они с Джо уже начали составлять список: друзья из школы, из университета, с работы – люди, с которыми вечно не хватало времени увидеться, помимо соцсетей.
–
– На какой ковер? В смысле?
– Администрация. Не мне тебе рассказывать, какие они все засранцы. Только и думают, что про пиар.
– Ты о чем?
– Помнишь, ты на днях поссорилась с той теткой в комнате отдыха?
– Я бы не назвала это ссорой. – Хотя, может, это и была ссора. Ведь Ясмин мгновенно поняла, о чем говорит доктор Арнотт. – Она расшумелась… но… откуда ты знаешь?
– Случайно услышала, как она жалуется Джули. Конченая сука, как по мне. Правда, я точно не знаю, что стряслось. Так что конкретно случилось?
А случилось следующее: медсестра сказала Ясмин, что посетительница хочет обсудить с врачом диагноз и план лечения своего дяди. Миссис Роуленд – мосластая веснушчатая женщина в платье с запахом, отрезавшим полную грудь от полного живота, – дожидалась в телевизионной комнате. Выражение лица у нее было деловитое, а тон голоса давал понять, что не стоит испытывать ее терпение. Ясмин представилась.
«Могу я побеседовать с врачом, дипломированным в Британии?»
«Запросто. Я училась в Лондоне. Чем могу помочь?»
«Я имею в виду – с британским врачом».
«Я британка. Я здесь родилась. Вас это устроит?»
Миссис Роуленд поджала губы. Ей явно казалось, что ей только что нахамили, что в ответах Ясмин сквозит дерзость, что Ясмин пытается выставить ее дурой. Не зная, что сказать, она обвела взглядом комнату отдыха, но единственный пациент – не ее дядя, – дремавший перед работавшим без звука телевизором, оказался неспособен подарить ей вдохновение.
«Может, вам паспорт показать?»
Надо было промолчать. Не стоило вступать в пререкания. Баба был бы в ней разочарован.
«Вы имеете в виду, что хотите побеседовать с белым врачом? Я правильно вас поняла?»
Миссис Роуленд оскорбилась до глубины души:
«Да как вы смеете? Не вздумайте разыгрывать со мной расовую карту! Вы только что обозвали меня расисткой? Это меня-то? Расизма во мне ни на волос. Ни на волос! Я, как и мой дядя, всю жизнь исправно плачу налоги и имею право требовать британского врача, не подвергаясь оскорблениям и унижениям».
«По-вашему, это вас оскорбляют?»
Миссис Роуленд занесла палец и несколько раз вонзила его в воздух:
«Вы называете меня расисткой? Да или нет?»
«Судите сами. Вы желаете, чтобы я обсудила с вами лечебный план вашего дяди?»
«Я желаю… Прямо сейчас я желаю получить извинения. Немедленно извинитесь, а не то пеняйте на себя!»
– Боже! – воскликнула Кэтрин, когда Ясмин закончила. – Полная сука! А когда –
– Ты же не думаешь, что Джули?..
– О нет! Джули просто сказала ей, что, если ее что-то не устраивает, пусть пишет жалобу. Спровадила ее в два счета.
– Мне надо было быть с ней повежливее, – вздохнула Ясмин.
Она уже не раз сталкивалась с неприязнью или разочарованием со стороны пациентов или их родственников, видевших ее впервые. Но это всегда проявлялось в выражении лица, манере обращения, максимум в шутке или брошенном невзначай комментарии, за которыми всегда следовали слова: «Без обид». Миссис Роуленд высказала вслух то, что Ясмин чувствовала и раньше, но убеждала себя, что, скорее всего, ей просто показалось. Вот почему она вышла из себя.
– Извини, но это чушь собачья. Даже если она накатает на тебя жалобу, оно того стоило. Как любит повторять моя мать,
Ясмин всегда полагала, что Кэтрин Арнотт, с ее голубовато-бледной кожей, крепкими ногами и решительными замашками, – чистокровная англичанка. Однако, судя по всему, ее мать – то ли итальянка, то ли испанка. Похоже, даже местные и те родом из других краев. Она подождала, пока Кэтрин переведет.
– Надо бы мне закончить записи, – сказала Кэтрин.
– Мне тоже. Так что означает эта фразочка твоей матери?
– А, так ты не учила латынь? «Высоких целей достигают, преодолев большие трудности». Через теснины к вершинам. – Доктор Арнотт улыбнулась. – Мама вечно болтает глупости.
У Ясмин вошло в привычку в часы посещения проводить как можно больше времени с миссис Антоновой. Обычно это были считаные минуты, но сегодня, вопреки утреннему хаосу, ей удалось остаться подольше.
– Мне нравится слушать, как он поет. Тот уборщик. Гаррисон. – Миссис Антонова повела крупной костлявой ладонью, словно дирижируя одной из его атональных колыбельных.
– Во всяком случае, распевается он много.
Интересно, действительно ли у миссис Антоновой огромные руки или только кажутся такими из-за того, что сама она усохла. Возможно, в молодости ей делали комплименты за тонкие пальцы и маленькие ладони.
– Просто ужас, как с ним обращаются. Я посоветовала ему вступить в профсоюз. Выбить себе прибавку.
Пока ближе к обеду не появились дополнительные медсестры и вспомогательный персонал из агентства, в отделении катастрофически не хватало рук. Прибывший на обход Пеппердайн с искаженным мукой лицом озирал грязное постельное белье и подносы. Доведенная до отчаяния Джули накричала на Гаррисона за то, что он опрокинул свое ведро посреди отделения.
Тот мрачно проворчал, что переведется в местечко покультурнее. В кабинете администрации вообще не надо драить полы, потому что там ковролин, и всегда остаются лишние сэндвичи. Миссис Антонова громко поддержала Гаррисона. Казалось, ее тело с каждым днем становилось чуть меньше, зато голос сохранял всю свою мощь. Она негодовала на больницу.
– А он что?
Гаррисон был единственным постоянным уборщиком в отделении и числился в штате, тогда как остальных уборщиков присылало и забирало агентство. По словам Джули, когда уборку передали на подряд частной фирме, ему удалось сохранить место благодаря тому, что он приходился отцом фитнес-инструктору жены профессора Шаха.
– Сказал, что на следующей неделе обсудит эту тему с премьер-министром. У него, знаешь ли, не все дома.
– Да, знаю. Злата, как вы сегодня себя чувствуете?
– Тьфу! Как в тюрьме. Хочу прогуляться, но меня некому отвезти. У меня нет никакой свободы, даже свободы умереть.
– Послушайте…
– Как же повезло даме, которая умерла на прошлой неделе. Счастливица! Ей было всего восемьдесят девять, и очередь была за мной. Мне девяносто шесть. Несколько лет назад у меня был инсульт, но, как назло, пустяковый.