Моника Али – Брак по любви (страница 34)
– С каких пор?
– С тех пор, как… Примерно когда я снова поселился дома, эм-м, уже года три назад.
– И скоро вы оставите ее совсем одну. Интересно, не возникает ли у вас чувство вины? – Это не совпадение. Как только он снова оказался дома, под ее крылом, она отказалась от возможных отношений с другими партнерами. Хотела удержать Джо рядом с собой.
– Далеко я не уеду. – Джо заерзал на мягком бежевом диване, закинул ногу на ногу, положив щиколотку на противоположное колено. Его кроссовка задергалась вверх-вниз. – Я же не в Австралию сваливаю. Чувство вины? Ну, может, чуть-чуть. Но это ведь нормально, да?
– Похоже, что вы жаждете нормальности. В детстве вам ее не хватало? Вы злитесь на мать за то, что она вас ее лишила?
– Слушайте, – сказал Джо, возясь со шнурками, – если бы вы были знакомы с Гарри, то знали бы, что она кого угодно может довести до белого каления. Но я не злюсь на нее в каком-то фундаментальном смысле. Она старалась как могла, а большего никто не вправе требовать.
– Но иногда старания родителя вредят ребенку. Возможно, вы испытываете неосознанный гнев по отношению к своей матери? Что, если гнев подпитывает вашу зависимость или даже является ее причиной? Не исключено, что, когда вы занимаетесь сексом с одной женщиной за другой, таким образом пользуясь женским телом, вы выражаете сублимированную враждебность.
– По отношению к моей
– Вообще-то нет. Я никогда не подводил вас к этой теме. Я намекаю не на то, что вы хотите переспать со своей матерью. А всего лишь на то, что в глубине души вы на нее сердитесь.
– С какой стати? – Джо запрокинул голову, обращая свой вопрос к небесам. – С чего мне на нее сердиться? Я не испытываю враждебности к женщинам. Иногда Гарри меня достает, и что с того, черт возьми?
– Я вас услышал, – кивнул Шандор.
Время почти подошло к концу, и сегодня он зашел настолько далеко, насколько возможно. Джо еще не готов двигаться дальше. Но все сходится. Все признаки указывают в одном направлении – затрудненное распознавание личных потребностей, роль опекуна, взятие на себя лишних обязательств, последующий страх эмоционального перенасыщения и, как следствие, саботаж, половая дисфункция и компульсивное поведение, борьба за валидацию, поскольку, на первый взгляд, никаких посягательств на его права или личность не было. Все как по учебнику. Отчужденность от родителя противоположного пола. Еще одна галочка. Последний пункт потребует дополнительного рассмотрения. В следующий раз.
– Простите, – сказал Джо. – За ругань.
– В этой комнате, если нам грустно, мы плачем, если весело – смеемся, если мы злимся, то кричим или ругаемся. Главное, не бросаться друг на друга с кулаками. Ладно?
– Ладно.
– Последний вопрос на сегодня: ваши шнурки… что с ними за история? Если не ошибаюсь, на прошлой неделе они были красными?
– Просто мой маленький пунктик. – Джо поднял ступню и внимательно оглядел ее. – Однажды в приемной у стоматолога я прочитал в журнале статью про стильные уловки для мужчин. Как без особых усилий выделяться из толпы. Носите необычный галстук, яркие носки, шарф или нагрудный платок. Всякое такое. Там говорилось, что это отличный способ завести разговор с девушками – мол, женщины сами будут подходить к вам в барах, чтобы сделать комплимент вашему галстуку. Я был еще школьником и стеснялся девчонок. И само собой, не врубался, что это шуточная статья. В общем, я решил, что моей фишкой будут шнурки, и с тех пор все время их меняю. По привычке.
– А как насчет девушек? С ними фишка сработала?
– Забавно, но да, – ответил Джо. – Удивительно, насколько все оказалось просто.
– Вы полагаете, что решающее значение имели шнурки?
– Разумеется, нет… – Он умолк.
– Изменился ваш настрой. Когда вы перестали считать себя стеснительным, вам показалось, что изменился сам мир. Невозможное стало возможным. Так же и с зависимостями. Иногда аддикту бывает важнее всего отказаться от представления о самом себе.
Гарриет
Гарриет кладет двадцать высоких стеблей рядом с кухонной мойкой. Если Джо желает транжирить время и деньги на мозгоправа, это его личное дело. Она ни слова не скажет. Если она и понимает что-то в родительстве, так это то, что надо уметь отойти в сторонку.
Розалита гремит в кладовой, отодвигая банки, свертки и жестянки, протирая полки и переставляя сервировочные блюда из одного шкафчика в другой. На прошлой неделе Гарриет предложила Розалите отдохнуть и выпить чашечку чая. Все необходимое уже было сделано. Розалита оскорбилась. И на этой неделе с головой загружает себя дополнительной работой. Видимо, чтобы доказать свою незаменимость. Правда в том, что работы у Розалиты слишком мало. В последнее время дом так редко наполняется гостями. Но Гарриет и помыслить не может о том, чтобы сократить ее рабочий день или дать ей расчет.
Она до половины наполняет вазу водой и, прикинув длину стеблей, начинает подрезать их и слегка расщеплять. Если бы она не подняла эту тему, когда семья Горами пришла на ужин… Впрочем, рано или поздно она все равно бы всплыла. К сожалению, Нил по-прежнему отец Джозефа. Если он хочет пригласить его на свадьбу, это его личное дело. Если он хочет посоветоваться на этот счет с психотерапевтом – ради бога.
Он злится на своего отца. Нет. Он
К счастью, она сдержалась. То-то бы порадовался этот венгр. Закончив расставлять пышные чашевидные розы, веточки мирта и стебли папоротника, Гарриет отходит, чтобы полюбоваться на получившийся букет. Барток. Барток как-то там. Он наверняка намекнул, что она блокирует эмоциональное развитие своего сына. Или выдумал бы другой вздор в том же духе. Они вечно вешают всех собак на мать. Все психотерапевтическое сообщество насквозь проникнуто сексизмом. В последний раз поправив цветы, она относит вазу в прихожую.
Пора сесть и начать писать. Надо затащить себя наверх к импровизированному письменному столу в спальне. Достать блок линованной бумаги. Снять с ручки колпачок. Джозеф сам разберется с отцом. Придет к собственным выводам. Сложно представить, что когда-то ей хотелось завести семью с Нилом. А ведь она действительно этого хотела. Недолго, но она мечтала о браке, выводке детей, пожизненном заключении с мужчиной, который пил коктейли «буравчик», снимал посредственные фотографии, изменял ей, пока она была беременна, предал своего брата, переспав с его девушкой… который предавал всех и вся, включая собственный невеликий талант.
Как бы там ни было, Нил, к счастью, оказался конченой мразью. После смерти папочки она чувствовала себя такой потерянной и несчастной, что вцепилась в первого встречного, и все могло бы обернуться гораздо хуже. Будь Нил добрым и верным, она бы осталась с ним и задохнулась. Умерла бы со скуки. Научилась бы печь киш.
Джозефу, разумеется, это пошло только на пользу. Она посвятила свою жизнь ему. Ни один мужчина никогда не вставал между ними. И ни одна женщина. Любовники всегда имели для нее второстепенное значение. Она всегда ставила на первое место свое дитя.
Сегодня у Гарриет были кое-какие идеи для мемуаров, но, когда она садится за туалетный столик, ее парализуют сомнения. Она оглядывает в зеркале пышную обстановку спальни: антикварную итальянскую горку почерневшего дерева с эбеновыми и скальоловыми картушами, груду шелковых подушек на кровати, французское кресло, застеленное кремово-золотистой норковой шубой ее матери. Шуба – единственное, что Гарриет от нее унаследовала, не считая драгоценностей, да и тех осталось немного, потому что папочка избавился от большинства из них вскоре после смерти ее матери. Но шубу папочка сохранил и подарил Гарриет на восемнадцатилетие.
Услышав входной звонок, Гарриет сдерживается, чтобы не броситься вниз, к двери. Розалита терпеть не может, когда Гарриет посягает на ее обязанности. Просто смешно, что она не может поступать по-своему в собственном доме! Но не важно, не важно. Все равно ей хочется бежать на звонок, только чтобы отвлечься от сочинительства. Наверняка это всего лишь какая-то посылка. Никто больше не заглядывает в гости без приглашения. Теперь так не принято. Раньше, когда люди приходили и уходили, не договорившись о визите за несколько дней, недель, месяцев вперед, Гарриет оставляла дверь незапертой.
Бедный папочка. Она не воздала ему по заслугам. Недостаточно лестно о нем написала. Легче писать про ледяную красоту и холодное сердце матери, растопить которое оказалось не под силу даже норковой шубе. Разумеется, мама винила его в смерти Гектора. Перебрав с выпивкой на вечеринках – она