Моника Али – Брак по любви (страница 23)

Часы посещения часто были такими. Ясмин на цыпочках кралась мимо тел, закрытых глаз, открытых ртов, рядов рук, вцепившихся в простыни, словно трупное окоченение уже наступило. Возле одной из коек Ясмин замешкалась, борясь с порывом потыкать и пощупать. Незачем ходить и проверять, все ли пациенты по-прежнему дышат, нарушая их покой. Это всего лишь переутомление. Старость, болезнь и самое обыкновенное утомление, поскольку мытье и одевание начинаются в ночное дежурство, в полшестого утра. Может, и хорошо, когда в часы посещения пациентов никто не навещает: так они могут хоть немного выспаться.

Что-то шевельнулось. Ясмин обернулась и увидела пытающуюся сесть в постели миссис Антонову.

– Давайте я вам помогу. – Ясмин поспешила к ее койке и, положив ладони на ее спину, ощутила под хлопковой ночнушкой с начесом ее хрупкие ребра.

– Спасибо, тыковка. – Девяностошестилетняя миссис Антонова называла тыковками всех, от уборщиков до консультантов. За последние три месяца она трижды попадала в больницу, на сей раз – после того, как упала у себя дома. – Если не сложно, сделай мне еще одно одолжение: возьми одну из этих подушек, прижми к моему лицу и не отпускай, пока не убедишься на все сто.

– Мне очень жаль, что вы не в духе, – ответила Ясмин. – Если вы настолько подавлены, могу прописать вам антидепрессанты.

– Не сомневаюсь, тыковка. Но я не в депрессии.

Ясмин села на койку и взяла миссис Антонову за запястье. Пульс был слегка нитевидным, но для пациентки с хронической предсердной фибрилляцией и аритмией в этом не было ничего необычного.

– Нет у меня депрессии, мне скучно, – продолжала миссис Антонова. – Меня окружает… – Она огляделась по сторонам, и, несмотря на ее задравшуюся ночнушку и съехавший набок парик, Ясмин поразила ее царственная манера держаться. – Вот это!

– Миссис Антонова, – сказала Ясмин, – вы не против, если я немного с вами посижу?

– Называй меня Златой. – С момента своего последнего поступления миссис Антонова выглядела неимоверно тщедушной. Невозможно было представить, что ей хватило сил толкать тележку, которой она в знак протеста подперла дверную ручку телевизионной комнаты в свое предыдущее пребывание. Но ее голос по-прежнему был полон озорства, и она, подмигнув Ясмин, спросила: – Проблемы с муж-чиной?

– О нет, – ответила Ясмин, гадая, как миссис Антонова это поняла. Неужели всё настолько очевидно? – Просто подумала, что мы можем составить друг другу компанию.

Вчерашний торжественный ужин прошел кошмарно. Ясмин так нервничала, что каждая минута казалась ей пыткой. Потом она поговорила с Джо о том, что рассказала ей Ниам, и… Ну, они оставили это позади. Все разрешилось. Разговор был не из приятных, но ей никогда больше не придется возвращаться к этой теме.

Миссис Антонова потянула себя за парик, отчего он еще больше съехал набок. Густые блестящие локоны баклажанового цвета резко контрастировали с сухой и тонкой как бумага кожей.

– Проблемы с мужчиной! Меня не проведешь. Недаром я пять раз замужем была.

– Пять раз! – ахнула Ясмин. Во время своего предыдущего пребывания миссис Антонова рассказала ей о трех мужьях: стоматологе-уругвайце, который оказался гомосексуалистом; скрипаче-израильтянине, который провел два года в Треблинке, а через три дня после медового месяца на Галилейском море, покончил с собой, бросившись под поезд (рейс в девять сорок пять вечера в Ход-ха-Шарон) на центральной станции Тель-Авива Савидор Мерказ; и чиновнике из Бекслихита, который – миссис Антонова показала это, неопределенно взмахнув рукой, – не стоил того, чтобы о нем говорить.

– Да, пять. Знаешь, сколько мне было лет, когда я впервые вышла замуж? Шестнадцать. Это было восемьдесят лет назад.

– О боже! Хотелось бы когда-нибудь послушать подробности.

Надо управиться с документацией, пока в отделении тихо. Нельзя упускать шанс подготовиться к экзамену Королевского колледжа врачей или обновить раздел «Рефлексивная практика» в своем электронном портфолио. Ясмин отставала во всем.

Миссис Антонова наклонилась к ней. Это был рискованный маневр, и на секунду Ясмин испугалась, что старушка вывалится из койки. – Тыковка, ты очень занята. Спасибо, что навестила. Мне было приятно. – Похоже, она говорила искренне. Голос не постарел вместе с ней, остался задорным и сильным.

– Я не занята, – возразила Ясмин. – Расскажите о вашем первом муже.

– Когда я вышла за Дмитрия Ивановича Шестова, ему было пятьдесят три, а мне едва исполнилось шестнадцать. Разумеется, это была не моя идея, меня никто не спрашивал. Кажется, мой отец то ли задолжал Дмитрию денег, то ли еще что. В общем, какая-то глупость.

– Какой ужас. – Ясмин стало жаль, что единственный «посетитель» миссис Антоновой – врач. Она жалела все это дремотное отделение. В раковых отделениях в часы посещения творилось столпотворение. Рак прибавляет популярности.

– Он был любовью всей моей жизни, – пропела миссис Антонова. Где-то в обломках и руинах ее тела еще жила юная шестнадцатилетняя невеста Злата. – Он, как и я, был белоэмигрантом из России – тыковка, ты же знаешь, кто такие белоэмигранты?

Миссис Антонова объяснила, что ее родители бежали из Москвы в 1921 году, когда она была еще младенцем. Ее отец, Владимир Антонов, был ученым. Ее матери, Наталье, было всего двадцать лет, когда они бежали в Стамбул, затем в Прагу, в Париж и, наконец, в Лондон. Она взяла с собой маленькую Злату, корниловский чайный сервиз и твердое намерение вести в изгнании образ жизни русской аристократки. Ручки корниловских чашек были выполнены в форме маленьких золотых грифонов. Изнутри чашки были полностью позолочены, а снаружи – расписаны ракушками и цветами.

– Знаешь, кем мы были, тыковка? Цыганами. Знатными цыганами, скитающимися по Европе с чашками, ржаным хлебом и русской гордостью. Иногда не было даже хлеба. Зато у Владимира оставались научные труды, у Тальи – чашки, и у обоих – гордость. Гордость, знаешь ли, дорогого стоит. – Миссис Антонова умолкла.

– А что стало с Дмитрием?

– С кем? – переспросила миссис Антонова, закрывая глаза.

– С любовью вашей жизни, – прошептала Ясмин.

Беспричинный приступ счастья

– Видишь ли, Ясмин, – сказала Ниам, – я не из тех, кто сидит сложа руки, но у меня спина разламывается от всех этих тяжестей, а мистера Соумса надо подмыть, а для этого его надо поднять, понимаешь?

Ясмин взглянула на лампочку вызова, мигающую на стене над головой у Ниам.

– А где все? Джасинда, остальные санитары?..

– Вот именно! – воскликнула Ниам, словно Ясмин в чем-то их обвинила. Ее волосы, цветом напоминающие сверкающее новенькое пенни, праведно блестели. – Жаловаться на коллег не в моих привычках, но врать не стану: Джасинда – отъявленная лентяйка.

– Поищешь ее или хочешь, чтобы это сделала я?

– Как раз собиралась. – Ниам встала и одернула форму. Медсестрам позволялось выбирать между синим медицинским брючным костюмом и платьем. Ниам всегда носила платье, туго затянутое на талии широким черным ремнем и, судя по глубине декольте, кое-где перекроенное. – Кстати, Ясмин, если захочешь поговорить об этом, я всегда рядом. – Ниам придвинулась. – Не хочу лезть в твои личные дела… – добавила она, невинно наклонив голову.

Ясмин поджала губы и постаралась изобразить непонимание:

– Ты о чем? Ах да, твоя подруга. Я спросила про нее у Джо. Было немного неловко, но мы здорово посмеялись.

– Извини, Ясмин, но, что бы он тебе ни наболтал, он врет.

– Ничего не было. У него железобетонное алиби на ту ночь.

– Он наплел, что был на конференции или что-то в этом роде?

Ясмин покачала головой. Джо не соврал. Он рассказал ей правду. Прости, все случилось само собой. Это ничего не значило.

– Нет, ничего подобного. Просто напомнил мне, что весь тот вечер и ночь мы провели вместе.

Она развернулась и зашагала прочь. Вон из отделения, мимо ожогового центра, аптеки, пластической хирургии, в обход приемного покоя, через зону транспортировки пациентов, где те, кто был слишком слаб или беден, чтобы добраться домой самостоятельно, сидели в ожидании скорой.

Она шла по коридорам, поднималась по лестницам, сворачивала в незнакомые переходы. Незнамо откуда – запах жареного. Приглушенный больничный шум, беспощадно нарастающее и затихающее жужжание приборов. Еще на пролет вверх, наружу через пожарный выход – на ржавой площадке Ясмин остановилась и закричала навстречу ветру.

К тому времени, как Ясмин вернулась, отделение, еще недавно пугающе спокойное, уже оживилось.

– Мистер Сарпонг, – говорила Джули, – я обещаю, что поищу ваши часы, но сейчас позвольте мне проводить вас обратно в койку. Нельзя бродить по больнице в таком виде.

Надетая на ней темно-синяя с красной окантовкой форма старшей медсестры не произвела на мистера Сарпонга никакого впечатления.

– Нет, – заупрямился он. – Хочу свои часы. Сорок лет. Я работал на них сорок лет. Мне подарили часы. Чертовы часы!

– Хорошо-хорошо. – Джули, перехватившая мистера Сарпонга на выходе из отделения для больных деменцией, похлопала его по руке. Его лицо выражало негодование. Сверху на нем была пятнистая камуфляжная фуфайка, снизу – ничего. Возможно, потому, что от водянки его мошонка раздулась до размеров гелиевого шара.

– Часы у нее! – провозгласил мистер Сарпонг, указывая на Ясмин. – Пускай вернет!