Мона Авад – Зайка (страница 63)

– Вы убили ее. Я знаю, что это сделали вы.

Теперь они все сверлят мне глазами, но на сей раз я не отвожу взгляд. Я смотрю в ответ до тех пор, пока глаза не заволакивает пелена, а ладонь, сжимающая топор, не становится влажной и скользкой от пота. Но я не могу позволить себе моргнуть. Целую секунду мне кажется, что сейчас они пристыженно опус-тят головы. Проснутся от того кошмара, в который сами себя превратили. Снова станут обычными выпускницами, чувствительными барышнями, которыми когда-то были. Но вместо этого они обмениваются взглядами из-под своих вуалей и многозначительно отпивают шампанское из своих бокалов.

– Саманта, – говорит Герцогиня, собирая свое лицо в оригами фальшивого сочувствия и качает головой. – Это все превращается в какую-то мелодраму. И мне стыдно на это смотреть.

– Да, очень стыдно, – подхватывает Жуткая Кукла.

– За тебя стыдно, – поясняет Кексик. – Кстати, а Байрон пришел с тобой?

Виньетка смотрит на меня своим глазированным взглядом, пошлым и в то же время скучающим. Все, что она хочет знать, – где, мать его, Худ?

– Хотя нет, это даже не мелодрама, а целая трагедия унижения, – говорит Герцогиня, выдержав знаменитую беременную паузу Фоско. – Ты так не думаешь?

Украденное черное платье шелково блестит в золотистом свете. Оно так гадко, так отвратительно ей впору.

– Как вы могли? – шепотом спрашиваю я, но в моем голосе не чувствуется угрозы, он надломлен и разбит. Вырублен под корень. – Как вы могли с ней это сделать?

Герцогиня печально улыбается. Виньетка зевает. Кексик и Жуткая Кукла сердито смотрят на меня из-за своих вуалей.

– Мы?

– А как насчет того, что сделала ты, Саманта? Металась между нами и своей компаньонкой, или подружкой, или кто она там, как гребаная маленькая шлюшка.

– Да, как предательница!

– Причем ты предала и ее, и нас.

– Неудивительно, что твоя «подружка» смылась или умерла, или ее убили, насрать. Мы не будем притворяться, что хотя бы приблизительно представляем себе, чем ты там занималась в своей маленькой убогой комнатенке, Саманта. В смысле, мы-то можем, но у нашего воображения есть границы.

Они улыбаются так, что становится ясно – они видели, как я танцевала на крыше. Они знали, что у меня появился друг. И наблюдали за тем, как я влюбляюсь в этого человека, не подозревая, что сама же его и сотворила. Комната слегка расплывается, потом проясняется, но тут же расплывается снова. Ковер, на котором я стою, такой мягкий и пушистый, что я не чувствую под ним пола.

Не спускай глаз с суки в краденом платье. Не спускай глаз…

– Мы хотели сказать тебе, Зайка. Рассказать все про эту твою птичку-подружку или как там ее звали, пофиг. Мы даже почти что решились на это пару раз. Но ты к тому моменту уже настолько погрузилась в мир иллюзий! Мы боялись, что если расскажем, то у тебя крыша поедет или ты штаны обмочишь, или еще что. Мы не знали, что делать. Ты же всем своим видом показывала, что слишком крута для нас, или даже для поэтов, или, по всей видимости, вообще для реальных людей.

Ручка топора в моей руке становится скользкой. Мой взгляд по-прежнему устремлен на нее, как дуло пистолета.

– Вы убили ее, мать вашу. Я знаю, что вы ее убили.

Герцогиня смотрит на меня так, словно ей меня жаль. По-настоящему. Но на самом деле нет. На самом деле ей ни капли не жаль!

– Честное слово, Саманта, хватит. Может быть, это ты ее и убила. Мы не удивимся.

– И ты, скорее всего, этого даже не помнишь, потому что совсем спятила.

Меня окутывает мрак заброшенного дома. Я чувствую на лице свет кроваво-красной луны, заглядывающей в треснувшее оконное стекло. Рядом Макс. Мы сидим на берегу озера крови.

– Саманта, мы не будем делать вид, что знаем все подробности этой маленькой бедняцкой драмы, которую ты развела, устроив фальшивый тройничок в заброшенной халупе в Вест-Сайде. Но мы скажем тебе вот что. Что бы там ни случилось, мы уверены, это только к лучшему. И тут ты правда – правда – можешь нам поверить. Может, это даже… не знаю… принесет тебе пользу.

– В смысле, рано или поздно Творцам приходится убивать своих Любимых, помнишь?

– Они же не настоящие люди, Саманта, неужели ты забыла? А нет, погодите, Саманта и правда забывает такие вещи…

– И лепит себе друзей из птичек…

– Или даже больше чем просто друзей.

– Играет с ними, упиваясь своим одиночеством, и даже не понимает этого. Это та-ак неловко.

– И печально. Просто супермегагрустно. И немного попахивает съехавшей крышей. Так что это даже немного пугает.

– Хотя мы по полной программе оценили это, Зайка. Эдакая пугающая сумасшедшинка – это даже своего рода изюминка. Помните, как на первом курсе, когда мы случайно добавили экзотические специи в торт? Как там назывались эти специи? Я даже не помню. А потом мы такие – о боже, какая вкуснотища, надо было добавить еще больше! А когда добавили, сразу такие – фу-у, нет, отвратительно. Вот почему такие специи продают в специальных этнических лавках. Потому что в конце концов ты понимаешь, что этого дерьма не нужно слишком много, лишь на самом кончике ложки, и то изредка. Вот и все.

Ее улыбка, полная ненависти, расцветает пышным цветом и каждым цветочком шлет меня на хрен. Она точно знает, что под пальто я сжимаю топор. Она ведь не дура, это она, блин, придумала эту игру, помнишь, Саманта? Она знает все, о чем я думаю, мечтая перебить их к чертовой матери, видит, как мои мысли взлетают и опадают, как белые перья на сильном ветру. Но при этом ей не страшно. Ей пофиг.

Она потягивает шампанское, медленно, смакуя его под дулом моего взгляда. Потому что ты все равно никогда не смогла бы этого сделать, Саманта, верно? Убить нас? Реальных людей? Не будет ли это немножечко, самую капельку слишком, даже для тебя?

– Саманта, мы просто в шоке от того, до каких крайностей ты любишь доходить.

– Но одно дело дойти до края и совсем другое – сорваться с него, не находишь?

– Туда, откуда тебя не вытащат даже твои «друзья».

– Или настоящие люди.

– В смысле пойми, Саманта, если ты сама не научишься отличать реальность от выдумки, мы не сможем тебе помочь.

– Правда, не сможем, милочка.

– Настоящий автор, настоящий художник чувствует разницу. Я помню, как читала, что в этом и состоит разница между гением и сумасшедшим. Кажется, еще в старшей школе. По крайней мере, в моей школе такому учили.

– Саманта, честное слово, – продолжает Герцогиня. – Я уверена, если ты вдумаешься как следует, заглянешь себе в душу, так сказать, ты и сама это увидишь. Поймешь, что в итоге все к лучшему.

– Да, очень даже к лучшему, милочка.

– В смысле мы, конечно, считаем, что надо быть собой, но все же. Рано или поздно этому нужно было положить конец, не так ли? Ты совсем скоро выйдешь отсюда в реальный мир. А туда не заберешь с собой все эти… приложения.

И в этот момент меня осеняет. Сегодня в ее гостиной не видно ни одного мальчика-зайчика. Комната так чиста, что пыли нет даже в уголках плинтусов. Нет чашек с недопитым кофе, нет «эльфийской пыли» и жеваных цветов на полу. Из подвала сквозь половицы не поднимается, точно жар, жалобный вой «мальчиков», который в первый раз напугал меня до чертиков, а после приходил ко мне в кошмарах и мучил желанием спуститься в под… о нет-нет, Зайка, стой, туда не ходи! Оставь. Не обращай внимания… И в итоге я научилась не обращать, научилась не слышать, фильтровать этот звук, как какой-то белый шум. Не осталось ничего. Кроме заек. И меня. Кроме роскошной гостиной, где мы стоим. Пастельной, мать ее, до боли в зубах. А в окна тем временем пробирается рассвет. Сначала один розовый пальчик. Затем другой.

И тут я понимаю.

Я не могу их убить.

Правда. Не могу.

Улыбка Герцогини меняется. Озаряется торжеством – ведь она знает, о чем я думаю. Хотя нет, погодите, не торжеством. Она становится мечтательной. И сама Герцогиня выглядит так, словно внезапно провалилась в прекрасный сон. Все они. Их сокрытые вуалями лица наполняются светом. Точно за моей спиной вдруг выросла радуга.

Я оборачиваюсь. Макс. Они увидели в окно гостиной, как он щелкнул зажигалкой и закурил. Как пламя зажигалки выхватило из мрака его точеное лицо. А затем оно снова потонуло во мраке, и остался лишь тлеющий яркий кончик его сигареты. Постепенно удаляющийся прочь.

– Тристан!

– Байрон!

– Худ!

– Икар!

Они срываются с места, точно черный прибой, и проносятся мимо так, словно их вдруг охватило огнем.

Когда я выхожу, они кучкой стоят на крыльце Герцогини. Стоят абсолютно неподвижно. Держатся за руки – можно подумать, в порыве дружеских чувств, но на самом деле не пускают друг дружку, пытаются оттянуть назад. Вид у них странный. Они словно оцепенели. Замерли. Смотрят перед собой, приоткрыв губы. Наблюдают, как Макс стоит на затопленной туманом лужайке и курит. До него рассвет еще не добрался, он в темноте. И непонятно, на кого он смотрит – на всех, ни на кого или на кого-то одного. Трудно сказать. Очень трудно в таком стылом туманном полумраке. Все дело в точке зрения. И тут с их губ срывается дружный вздох, похожий на дуновение легкого весеннего ветерка. Они все мечтательно и жадно разглядывают мужчину, небрежно и в то же время крепко сжимающего сигарету двумя пальцами. С таким видом, словно он, стоя под проливным дождем, держит букет полевых цветов, лезвие, голубую орхидею или бумбокс, из которого льется их любимая песня.