Мона Авад – Зайка (страница 65)

Я чувствую, как мои глаза необъяснимым образом, словно сами по себе, глупо закатываются, поэтому поспешно утыкаюсь взглядом в туфли и влажную траву, в которой они утопают. А после смотрю ему в глаза. Если он и заметил, какие они красные и припухшие, все равно делает вид, что нет.

– Может, позже, – говорю я.

Он понимающе улыбается. Повисает неловкая пауза. Очень неловкая.

– К слову, я прочитал твою дипломную работу. Мне понравилось, – внезапно говорит он.

Выглядит это признание так, словно он осенил меня крестом или благословил.

– Правда?

– Да, очень. Она… – он запинается в поисках подходящего слова.

Еще в прошлом году я бы на задних лапках ждала от него этих слов, точно голодная собака. Вскинув голову, высунув язык в ожидании вкусняшки из прилагательных, которыми он или похвалит меня, или добьет. А это было вполне возможно. Но сегодня я просто жду.

– Она другая. Совсем не то, чего я ожидал. Учитывая то, с чем ты сюда поступила. Но так или иначе, мне понравилось.

– Спасибо.

– Я искренне верю, что твоя жизнь будет связана с писательством, Саманта. Я верю, что с его помощью ты сделаешь что-то великое. И всегда верил, – он снова улыбается.

И снова тишина. Я ничем ее не заполняю. Абсолютно ничем, и в итоге мы отворачиваемся и позволяем другим компаниям и беседам растащить нас в разные стороны. Вот только в моем случае меня не столько утащили, сколько мягко увели. Рука в шелковой перчатке. Урсула в переливчатом весеннем наряде, довольная собой и трезвая как стеклышко. Она подводит меня к компании сломленных, разбитых девушек. Четыре сливочно-розовых тела в гипсе. Четыре накачанных обезболивающими лица, подергивающихся от любой попытки наигранно улыбнуться. Мне.

Привет, Саманта.

Я в ответ не улыбаюсь.

После того как олень раскидал их и ушел в лес, я не стала ничего делать, просто ушла, бросив топор на той же лужайке, где они лежали и стонали в рассветном тумане. Вернулась к себе в квартиру и стала ждать – когда приедет полиция или позвонит декан, или их адвокаты, чтобы сообщить, мол, будьте любезны явиться в суд. Но мне никто не звонил. Я часами сидела и смотрела в окно, уронив по бокам руки, развернув их ладонями вверх. Иногда я видела в окне свое отражение, иногда лишь кирпичную стену и стальное небо рядом. Иногда и то и другое. И никто меня не трогал. Я могла сидеть так сколько угодно. Целую вечность, если бы захотела.

Вот только я не стала. В конце концов я все же вернулась в тот дом. Ее дом. Мой дом. Забрала с чердака все свои наполовину исписанные блокноты. Поднялась на крышу, где мы танцевали. И дописала роман. Время от времени поглядывала на дерево, которое он, похоже, посадил в уголке сада. Там, где я похоронила и ее.

– Я как раз собиралась поздравить моих милых девочек, – щебечет Урсула, – моих пилигримок. Но тут поняла – мы ни разу не поднимали тост в честь Саманты! Верно же?

Да, конечно, вежливо бормочут они, все тише и тише, пока не опускаются до шепота и не топят его в бокалах с шампанским, которые держат в слабых, перебинтованных руках.

– Поздравляем, – в конце концов говорят они мне, опять-таки очень-очень тихо.

Так, словно не они уничтожили мою вторую половинку. Словно не я сотворила демонического человеческого зверя, который сожрал их души. Словно мы и правда всего лишь пять девушек, получивших дипломы по литературе. Первая абсолютно женская группа Уоррена. Настоящие первопроходицы, верно?

Я не произношу слов поздравления. Не поднимаю свой бокал в благодарность за этот насквозь фальшивый тост. Вместо этого просто наблюдаю, как все они пьют под моим пристальным взглядом. Такое чувство, что каждый глоток причиняет им боль. И тогда я спрашиваю их:

– Так что с вами все-таки случилось, не расскажете еще раз?

– Несчастный случай во время литературного перформанса, – шепчет Кэролайн, пытаясь плотнее запахнуть на груди кардиган.

С задачей скрыть поджившие порезы «СЪЕШЬ МЕНЯ» на ее груди он явно не справляется. Она покрасила волосы обратно в золотистый блонд, но, как и в случае с кардиганом, это не скрыло все свидетельства ее падения. Болезненный, бледно-лавандовый цвет пробивается наружу то на висках, то на макушке, и кажется, будто это просто игра света.

– Несчастный случай во время перформанса, – повторяю я. – Кто бы знал, что от литературных экспериментов может быть такой вред.

Они пожирают меня взглядами. Или, по крайней мере, пытаются. Им тяжело, учитывая то, сколько в них волшебного «Тик Така». Он слегка сгладил все острые углы и поубавил в них спеси. Теперь они еще долго будут плавать в радужном тумане. Может, даже вечно.

– Надо же, ты слово в слово повторила то, что сказала и я, Саманта! – встревает Урсула. – Конечно, нельзя сказать, что за весь год мы ни разу не сталкивались с неудачами то тут, то там. Но это, – она качает головой.

– Я думаю, иногда можно просто сильно увлечься, – говорю я таким тоном, словно постигла небывалую мудрость. – А когда увлекаешься, можешь перейти черту и сорваться туда, откуда и друзьям не достать.

– Да… Так над каким перформансом вы, девочки, все же, работали? – спрашивает Урсула.

И смотрит на них в вежливом ожидании, подняв брови в материнской тревоге. По ним пробегает легкая паника. Они размыкают губы, начинают дышать чаще и глубже. Искоса переглядываются, в слабой попытке состряпать что-то своим космическим мегаразумом, что весьма непросто, когда его заволокло розовым туманом. В какой-то момент они даже обращают свои взгляды на меня.

И тут внезапно Элеанор роняет костыль. Он падает к моим ногам, ручкой вперед – словно меч поверженного, молящего о помощи.

Пару мгновений я смотрю на него, лежащего в высокой траве.

Выпиваю шампанское до дна, разворачиваюсь и ухожу, бросив их в том шатре под сенью деревьев. Бросаю пустой фужер через плечо и не оглядываюсь. Выныриваю из тени шатра на предвечернее солнце. Оно такое яркое, что глазам больно. В последний раз миную облака вздыхающего тюля. Он касается моего плеча на прощание – знакомо, точно черный шелк.

Сегодня в пруду плавает лебедь, но не считая этого, с тех пор, как я приходила сюда в последний раз, ничего не изменилось. Все та же пустая скамейка. Когда я присаживаюсь, она угрожающе скрипит. Закуриваю первую из, я уверена, будущих пяти миллионов сигарет.

Выпускной превратился в отдаленный шум, овеянный волнующимся на ветру тюлем. Я наблюдаю за богатой публикой, замусорившей праздничную лужайку. Матери с фотоаппаратами. Без конца кивающие отцы с руками в карманах. Вид у них как будто слегка потерянный, хотя именно они в таких местах ориентируются, как никто. Недовольные младшие братья и сестры. Выпускники в мантиях, с сияющими лицами под остроконечными шапочками, ожидающие в очереди сфотографироваться у ворот, на фоне зданий, в которые она никогда не вошла бы по доброй воле, ну только разве что ради меня.

Ты знаешь, что я пришла сюда только ради тебя.

Теперь это все позади. Покидает меня. Прямо как те слова, которые я роняла на пол в гостиной Льва. Ну роняла и роняла, и фиг с ними. Я наблюдаю за тем, как лебедь скользит по ровной поверхности пруда. Что же я представляла тогда? Чтобы она появилась?

– Эй! Саманта!

Я оглядываюсь. Ко мне идет Иона, в шапочке и мантии. Машет мне на ходу. Похоже, участвовал в параде выпускников. Единственный из всех нас. Он улыбается, сжимая в одной руке дымящуюся сигарету, за которой тянется ленточкой дым, а в другой, должно быть, стаканчик с водой. Я улыбаюсь ему в ответ и взмахиваю рукой.

– А я тебя обыскался. Боялся, что ты уже уехала.

– Нет, я все еще здесь. Смотри-ка, весь в мантии и шапочке. Идеальный выпускник.

– Ага, – ухмыляется он.

– На параде было весело?

– Честно говоря, мы по большей части стояли, и все. Но перед этим я снял, как ты выходишь на сцену и получаешь диплом.

– Правда?

– Ну да, а как же. Мы же друзья. Эй… Ты чего?

Я быстро опускаю взгляд, чтобы он не увидел моих глаз.

– Да ничего.

– Ты уверена?

– Да. Я просто рада. Рада, что ты здесь. Дружище.

– Хочешь посмотреть фотки?

– Да, конечно.

Он достает телефон и подсаживается ближе, чтобы мы оба могли смотреть.

– Вот классная. Ты так вцепилась в этот диплом. Он же поддельный. Забавно, скажи.

– Ага.

– Не переживай, я тоже почти забыл, что он поддельный. Но перед тем, как меня вызвали, Эрик мне напомнил.

Он машет Эрику и остальным ребятам с поэтического, которые все еще стоят в одном из тентов. Четверо парней разной степени бородатости, которые, кажется, даже моргают в унисон. Их дружное неприкрытое презрение так ощутимо, что его можно ножом резать. Но Иона продолжает махать им. Как ни в чем не бывало. А может, и не совсем так. Может, он все понимает, но ему просто наплевать. Может ведь такое быть?

Он улыбается мне. Его глаза не меняют оттенок каждые несколько секунд. И они оба одного цвета.

– Так куда дальше? – спрашивает он.

– Честно говоря, понятия не имеют. Будущее кажется таким непонятным, верно? Может, останусь здесь еще ненадолго, а там… Кто знает.

Его улыбка немного меняется, и он слегка толкает меня локтем в бок.

– Я имел в виду вечером. Сегодня вечером куда?

– А, ты об этом. Наверное, просто пойду домой.

К нам домой.

– Буду сидеть на крыше и отмечать со святыми енотцами.