Мона Авад – Зайка (страница 61)

Его голова по-прежнему опущена на грудь. Шея кажется резиновой.

Нет, это не может быть правдой. Это сон, это точно сон. Ава сейчас разбудит меня, вот сейчас, в любую секунду. И скажет, что это сон. Но Авы здесь нет. Я почему-то уверена в этом.

– Макс!

– Она велела мне уйти.

– Что?

– После того, как ты ушла, она велела мне уйти. Сказала, что хочет побыть одна.

– О чем ты говоришь?

– Она еще никогда не просила меня уйти. Я сказал что-то не то? Или сделал? Она просто сказала мне: уйди. И я ушел. Вышел из дома, решил, пусть побудет одна. Но потом мне стало так… Я почувствовал себя очень, очень плохо. И побежал обратно.

Он не сводит взгляда с лебедя. Его ослепительная белизна, его неподвижность жжет мне глаза.

– Макс, прошу тебя! Я не понимаю, что происходит. Скажи мне, что происходит!

Я разворачиваю его за плечи лицом к себе – его голова болтается, как у потрепанной дешевой куклы. Я трясу его за плечи, трясу, трясу и трясу, все громче выкрикивая его имя. Но его голова болтается. Я вспоминаю, что иногда меня так же трясла моя мать. Сколько раз такое бывало, когда я была ребенком, и позже, когда стала подростком. Саманта, умоляю тебя! Прекрати это! Хватит! Хватит выдумывать!

Гадкое чувство. Гадко, гадко, как же гадко.

Я обхватываю его лицо ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза.

– Макс, – его лицо кажется таким мягким, словно сшитым из тонких тряпочек. У меня начинает покалывать ладони. – Прошу тебя. Скажи мне. Где Ава?

Но еще не успев договорить до конца, я уже знаю ответ. Он поднимается во мне темной ледяной водой. Он же написан у него на лице. В его глазах, в том, с какой мучительной любовью он смотрит на лебедя.

Опадающий вишневый цвет. Молчаливый лунный свет. Солнце, брызжущее сквозь зеленую листву.

Ответ в голосе моей матери, неожиданно эхом наполняющем мои уши, – она зовет меня, устало, встревоженно, немного укоризненно – «Саманта!..»

Ответ в аромате зеленого чая и мокрой листвы, лентой витающем в воздухе, вздымающемся над мертвым лебедем, слабо, точно дымка несбывшегося желания.

Ответ в белых перьях, плавающих в воздухе на волнах ветерка, врывающегося в открытое окно. Я помню, как он мягко обдувал ее волосы, так удивительно похожие на белые перья на свету. Ветерок – это мой суженый, Хмурая. Знакомься, мой суженый – Ветерок. Мягко обдувающий ее волосы, так удивительно похожие на белые перья, в тот последний раз, когда она улыбнулась мне. С любовью. Как и всегда.

Ответ в моем сердце, обливающемся кровью.

Скамейка у пруда. У самой кромки воды. Прошлая весна. Раннее утро. Я сижу на этой скамье и наблюдаю за лебедем, описывающем круги в мутной воде. Я только что вышла из дома Льва. Я не собиралась сюда приходить. Бывает у вас такое, что ноги сами куда-то несут? Черная одежда липнет к телу. Руки безвольно лежат по бокам, открытыми ладонями кверху. Пустые. Опустошенные. Я так одинока. Так одинока…

Лебедь тоже одинок. Скользит по темной воде в прохладном утреннем свете. Это похоже на сон. Как бы я хотела, чтобы это был просто сон. Чтобы я могла просто взять ластик и стереть эту ночь из памяти. Заменить ее чем-то другим. Кем-то другим. Кем-то, кто сидел бы сейчас рядом со мной на этой скамейке. И тут она появляется, словно из ниоткуда. Девушка. Она сидит на скамейке – рядом со мной. И улыбается так, словно мы знакомы уже тысячу лет.

Зажигалки не найдется?

На ней черное шелковое платье и черные кружевные митенки. У нее разного цвета глаза. Один голубой, другой темно-карий. Они внимательно смотрят на меня сквозь темную вуаль. В прохладном утреннем свете ее пепельные волосы кажутся похожими на белые перья.

Она улыбается, когда я протягиваю ей зажигалку, и благодарит.

Я наблюдаю, как она щелкает зажигалкой и прикуривает. Вечность смотрела бы, как она курит.

Саманта, окликает меня кто-то издалека, очень-очень издалека.

Отвалите. Убирайтесь, кем бы вы ни были. Отныне я хочу разговаривать только с ней, только с этой девушкой, которая курит рядом со мной и улыбается, подставив лицо свету.

– Вы кажетесь мне знакомой, – говорю я. – Мы раньше не встречались?

Она поворачивается ко мне. Ее улыбка отбрасывает солнечные зайчики на мое лицо. Прямо как солнечный свет, брызжущий сквозь зеленую листву.

– Вполне возможно.

Есть в ее голосе что-то такое… Какая-то музыка. Особенная. Удивительно знакомая. Вы понимаете, о какой музыке я говорю? Она звучит не как песня или просто какая-то запись, а скорее, как место, где, мне кажется, я бывала прежде. Где я могла бы жить всю жизнь. Там много света и воздуха. Есть окна и двери. Там хорошо, и все. Это место – ее ладонь. Мягкая. И в то же время крепкая. Открытая. Держалась ли я за нее прежде?

Я снова смотрю на пруд. Теперь он пустой. Лишь несколько кувшинок плавает на поверхности.

Саманта!

А вот мы танцуем на крыше, она и я. Из мексиканского ресторанчика снизу доносится тихое танго. На дворе – Час Песоволка. Мы выпили уже столько, что, наверное, скоро умрем. Ну и черт с ним. Это отличная смерть. Мы танцуем, сжимая друг друга в объятиях. А еще – придуманного нами же красавца Диего. Мы смеемся, все время перехватывая друг у дружки право вести в танце. Или наоборот – следовать. У нас плохо получается и то и другое, но мне все равно. Потому что я счастлива. Я так счастлива. Прямо сейчас, здесь, с тобой. Я боюсь закрывать глаза, а вдруг ты просто…

Саманта!

Это моя мать. Она стоит в саду, внизу. И смотрит на меня, стоящую на крыше, скрестив руки на груди и недовольно качая головой. Как она здесь оказалась? Саманта, пожалуйста, послушай меня. Это нужно прекратить. Хватит. Хватит жить в мире своих фантазий. Но мне все равно. Она и раньше мне это говорила. Всю мою жизнь. А я всегда кивала – да-да, хорошо. Я тебя слушаю. Вот, я уже прекратила. Но я не слушала и не прекращала. Потому что я уже слишком глубоко погрузилась в него – в мир своего воображения. Я бегала по краю обрыва над Северным морем, взбиралась по ветвям высокого красного дерева, садилась на поезд в Париж, плавала в его реках до посинения, надеясь доплыть до Индии. Или просто бегала. Брала свое воображение за руку и бежала вниз, вниз по крутому и бескрайнему холму. Мое воображение превратилось в огромный лес и обрело форму девушки. Она была огнем, ее рука была и листвой, и дымом, и снегом во плоти. Мы бежали с ней, взявшись за руки, по грунтовой дороге, по высокой траве, вдоль бурлящей дикой реки, углубляясь все дальше в чащу. Или просто бежали – бог его знает куда? Я не знала. Мне было все равно. Я поняла, что могу изменить свою жизнь. И больше не буду одинока.

И что же теперь? Теперь мы танцуем танго на крыше.

Она протягивает руку и убирает с моих глаз челку пальцами в кружевной перчатке.

– Расскажи мне о том, как мы познакомились, Хмурая, – в очередной раз просит меня она.

Ее пальцы – как касание прохладной поверхности пруда. Я закрываю глаза и крепче прижимаю ее к себе в танце.

– Мне кажется, это случилось ранним утром.

Даже не открывая глаз, я чувствую, как она кивает. Да.

– Мне кажется, я сидела у пруда. На скамейке, совсем одна.

Да.

– Я пришла посмотреть на лебедя, который жил в пруду…

– Вот только в то утро там не было никакого лебедя, забыла? – вставляет она.

Я открываю глаза и смотрю на нее. Она улыбается. И на моем лице снова мелькают солнечные зайчики. А ее волосы снова напоминают мне белые перья.

Саманта-Саманта, печально качает головой моя мама, глядя на крышу, где я танцую танго в черничных сумерках с девушкой, которую я выдумала, сотворила, наколдовала себе из лебедя. Точно я кошка, забравшаяся на слишком высокое дерево, и теперь отказываюсь слезать на землю. Вот только теперь все иначе. Ее лицо говорит мне, что на сей раз все по-другому. Так высоко я еще не взбиралась. Так далеко не сходила с тропы. Не забиралась так глубоко в свой любимый заколдованный лес. Она укоризненно качает головой, стоя обеими ногами на твердой земле, глядя, как я не останавливаюсь, не возвращаюсь, а наоборот, лезу все выше, выше и выше. Танцую на шаткой черепице. Любуясь девушкой в своих объятиях. Она немного выше меня. И реальна, как сама земля. Она вовсе не похожа на плод любви моего одиночества и невинной птицы, плавающей в пруду. Я бы поняла, я бы догадалась, будь это так.

Ты настоящая, говорю я ей. Ведь правда?

А она смотрит на меня, прищурившись, точно раздумывает над моим вопросом. А потом улыбается. И касается меня ладонью, сотканной из плоти и живого огня, метели и чистого свежего воздуха. Поглаживает мои волосы. Хмурушка. Я закрываю глаза.

И в следующий миг она исчезает.

И крыша. И черничные сумерки. Исчезают.

Я сижу в луже крови и смотрю на лебедя с топором в спине. Комната темная и пустая. Пропала кровать. Пропало кресло. Пропал ковер. Нет ни штор, ни музыки, ни ламп в форме женщин. Лишь пыльный пол в заброшенном доме и полная багровая луна в разбитом окне. Лишь я и Макс на бетонном полу, залитом алой кровью. Ее так много. Слишком много для одной птицы.

Я снова смотрю на ее длинную змеиную шею. Заглядываю в широко распахнутые стеклянные глаза. Слышу запах зеленого чая и мокрой листвы – от него почти ничего не осталось.

Мой взгляд скользит по голым стенам и одинокому чемодану на полу, из которого, точно какой-то неприличный секрет, торчат мои темные вещи. По спальному мешку в углу и открытому блокноту, лежащему на нем обложкой кверху. Рядом с ним стоит лампа в форме женщины, которую я спасла из университетской помойки. А возле лампы – кофейная кружка, которую я стащила с кафедры английского. С надписью «Своя комната»[73].