Мона Авад – Зайка (страница 51)

И смотрит прямо на меня. Его улыбка – словно вопрос, на который он уже знает ответ.

– Зайки? – переспрашивает он.

И я вспоминаю, как он произнес это слово в первую ночь. Как смаковал его во рту. Можно, конечно, еще посолить, но вообще вкусно. Определенно. А потом он поднимает вилку с наколотым на нее кусочком зайчатины в красном вине и помахивает ею.

Ава смеется. Ну он и кадр!

– Жаль, этих пока что никто не поджарил. Эти девчонки – настоящая секта, и недавно они втянули в нее и Саманту. Пытались сожрать ее душу, как плаценту.

– Я не уверена, что… – начинаю я, краснея.

– Как сраную плаценту, – громче повторяет она, не глядя на меня.

Макс переводит взгляд с меня на Аву и присвистывает.

– Ничего себе, – говорит он, невнятно, потому что рот у него забит зайчатиной. Задумчиво жует и качает головой. – Жвучит ужашно.

– Они и есть ужасные, – тихо и в унисон говорим мы с Авой.

– Звучит так, словно они напрашиваются на медленную и мучительную смерть.

– Неплохо бы, – шепотом, не думая, говорю я.

Ава в ужасе смотрит на нас обоих.

– Смерть? Зачем так мараться? Да пошли они на хрен.

– Именно, – говорим мы теперь уже в унисон с ним. – Пошли они на хрен.

Я наблюдаю за тем, как он облизывает нож длинным языком. И чувствую холодное и влажное прикосновение ужаса к внутренней стороне своих бедер.

– На кого именно ты учишься у меня на факультете?

Он смотрит на меня с притворным удивлением, будто мой вопрос его искренне позабавил. Словно я прицелилась в него из игрушечного пистолета.

– Ой, я не люблю говорить о своей работе, Саманта, до того как закончу. Это может все испортить. Думаю, ты понимаешь.

– Саманта так же говорит про свою писанину, – говорит Ава, похлопывая меня по руке.

– Правда? – улыбается он Аве, прекратив на миг терзать ножом нечто похожее на обжаренное ухо.

– Прикалываешься? Она такая скрытная, ничего не рассказывает.

– Я не скрытная, – бормочу я.

– Ты бы видел. Вечно пишет что-то, пишет. И ладошкой прикрывает, как на контрольной в школе, – Ава улыбается. – Но выглядит это очень мило.

– Это потому, что она пишет о тебе, – усмехается Макс.

В груди как будто лопается шарик с огнем. Я чувствую, как к лицу приливает предательская краска, продает меня с потрохами, несмотря на царящий в комнате полумрак. А еще чувствую, что Ава смотрит на меня. Это правда, Саманта? Но я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза.

Вместо этого я неотрывно смотрю на Макса, поедая взглядом его пугающе-красивое лицо, на котором играет невиннейшая улыбка. Пробую мысленно предупредить его, чтобы заткнулся, предатель, блин. Но одно из двух, либо он не поддается телепатии, либо ему глубоко наплевать. Очевидно, я не обладаю над ним той властью, которой зайки обладают над своим Гибридами, Любимыми или Черновиками, или как их там. Стоять! Сидеть! Передай мне йогурт! Лежать. Вот здесь, рядом. Вот так, хороший Гибрид.

– Будь я писателем, я тоже писал бы о тебе, – продолжает он, обращаясь к Аве.

– Ой, да завали, – мягко отбивает она, но выглядит польщенной, по-настоящему.

– Серьезно. Ты самое невероятное и изумительное событие в моей жизни.

Он говорит это так искренне. Словно придумал сам, а не подглядел на третьей странице моего тайного блокнота, который я прячу под кроватью.

Она велит ему заткнуться, но беззлобно. В ее устах это звучит не как «заткнись», а как «пожалуйста, продолжай». И, к моему огромному ужасу и восхищению, он продолжает.

Наклоняется и берет ее за руку. Если бы не чудовищная тень на стене, можно было бы подумать, что в нем скрывается порывистая, но романтичная душа. Он прямо как Сид Вишес в те времена, когда Нэнси все еще была светом его жизни.[64]

– Быть с тобой, – говорит он Аве, – это все равно что жить в книге. Я никогда не знаю, что ждет меня на следующей странице. Но всегда жду с нетерпением. Потому что знаю, моя жизнь станет еще лучше. И я больше не буду одинок.

Когда он произносит эти слова, я чувствую, как во мне что-то умирает. Потому что это мои слова, я написала их в предыдущем, старом блокноте. Писала их, захлебываясь, сидя в одиночестве на пустынной лужайке кампуса, с похмелья, после нашего очередного дневного или ночного загула. После мы с Авой встретились в одиннадцать утра, она взяла меня за руку и не отпускала до следующего рассвета. Я сидела у статуи летящего зайца. Листья падали на мои тогда еще не тронутые косами волосы. Помню, как прошептала эти слова статуе, точно секрет: у меня появился друг. И вот теперь их произносил его, чужой рот. Как стыдно. Это все какая-то мелодрама. Я чувствую себя жалкой попрошайкой с потными ладошками. Больше всего сейчас мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы в полу разверзлась дыра и поглотила меня. Я опускаю взгляд на половицы и безмолвно молюсь. На полу куча пыли, потому что Ава никогда ее не вытирает, и я тоже, а значит, и он.

Интересно, что же она скажет в ответ на эти слова? Скажет «заткнись»? Или «отвали»? Только теперь уже не беззлобно.

– Очень мило, – слышу я ее голос и поднимаю взгляд.

Она смотрит на свою тарелку, совершенно пустую, если не считать парочки обглоданных костей. Ава всегда ест очень мало. Обычно она просто сидит над полной тарелкой с сигаретой и курит, а я доедаю за ней остатки еды, присыпанные пеплом, точно солью. Но сейчас ее тарелка такая чистая и вылизанная, что даже блестит. А сама Ава заливается румянцем. И не только ее лицо, но и шея.

– Но это правда, – почти моментально отзывается он, с таким сильным чувством, что его можно услышать, прямо как запах. Лесной аромат, который следует за ним всюду, точно дыхание, точно его собственная тень. – Не так ли, Саманта?

Он хватает с тарелки последний кусочек хлеба, к которому я давно присматривалась, и отпивает вино прямо из горлышка. А затем передает бутылку Аве, которая делает то же самое. После она протягивает ее и мне, но там уже почти ничего не осталось.

После того, как мы прикончили последнюю бутылку, онснова возвращается к теме танго, его любимого танца. Погодите-ка, неужели и у Авы он любимый? У вас обеих? Ну, ни черта себе. Вот это дичь. Вот это совпадение, правда, Саманта?

Ава тут же предлагает свернуть ковер.

– Ой, да ладно тебе, Хмурая. Я даже готова побыть сегодня Диего.

И он тут же спрашивает:

– Диего? Кто такой Диего?

– Просто герой-любовник, которого мы с Хмурой выдумали, чтобы нам было с кем танцевать. В смысле, мы танцевали друг с другом, но представляли, что с танцуем с ним. Верно?

– Да.

– Как мило, – улыбается он. – Покажите.

Когда мы с Авой танцевали прежде, куда мы смотрели? Друг на дружку? Кажется. Я не помню. Знаю только, что теперь мы немного отводим взгляды. И я пытаюсь улыбнуться в эту пустоту рядом, так, словно именно там вижу ее лицо, смотрю в ее глаза. Вот только там не совсем пустота. Там Макс. Он стоит, прислонившись к двери в своей пугающе-сексуальной манере, словно некое привлекательное, зловещее дерево. Он курит, сжимая в свободной руке стакан с темно-янтарным виски. Отбрасывает странную тень, источает странные запахи. И пристально наблюдает за нами. Точнее, не за нами, а за Авой. Он смотрит только на нее.

– Я что-то уже очень устала, – говорю я, отстраняясь от нее. – Наверное, мне лучше пойти отдыхать.

Но я никуда не ухожу. Я сажусь на диван и наблюдаю за тем, как они танцуют у огня, который, кажется, и не собирается угасать. Я подношу к губам его, все еще дымящуюся, сигарету. Пью его виски – на вкус как костер на берегу Северного моря. Наблюдаю за тем, как их души переплетаются, словно щупальца осьминога. Я в ужасе. Я в оцепенении. Не могу даже описать, как меня все это смущает. Я уже дико пьяна, но не могу отвести взгляд и перестать смотреть. На то, как он смотрит на нее. На то, как она смотрит на него. Просто сижу и пью огонь костра, который он периодически подливает в мой стакан. Телефон вибрирует уже без остановки, но я не обращаю на него внимания.

«Зайка, это не смешно. Куда ты исчезла, черт возьми!»

«Зайка, ты че, умерла? Тебя убили твои стремные соседи? Если ты жива, напиши мне плз!»

«Эй! ГДЕ ТЫ, мать твою?»

«Сэм, тебя в последнее время совсем не видно в кампусе. Я беспокоюсь. Нам нужно встретиться. И поскорее».

Края мира размываются, пока я наблюдаю за тем, как он бесконечно долго кружит Аву. Они не останавливаются, когда останавливается пластинка. И тут я все понимаю, хоть где-то в глубине души и так это знала.

Они трахаются.

Ну конечно же. У них был секс.

32

– Конечно, мы трахаемся, – фыркает она на следующий день. – Тебе что, двенадцать?

Мы сидим у нее на крыше. Небо раскинулось над нами серым шифером. Она смотрит на меня так, словно и правда хочет, чтобы я ответила, двенадцать мне или нет. Потому что именно столько лет должно быть человеку, который шепотом спрашивает у взрослой женщины: «Так вы с ним… ну, это?»

– Трахаемся? – договаривает за меня она.

Это слово бьет меня, точно пощечина, и похоже, что ее отметина проступает у меня на лице. Ой, не смотри на меня в таком ужасе, говорит она. Я говорю, что я не в ужасе, и тогда она говорит – видела бы ты свое лицо. А видно его отлично, спасибо курицам, которые заплетали все эти тупые косички. Моя «стервозная занавеска» еще не выпрямилась до своего изначального состояния. Так что ей прекрасно видно и мои глаза, и дрожащие губы, хоть я и стараюсь изо всех сил оставаться спокойной и непринужденной. Как будто я ни разу, совсем, ни капельки не в ужасе от того, что Макс, в отличие от кастрированных мальчиков-зайчиков, вполне способен заниматься полноценным человеческим сексом. Да еще и с моей лучшей подругой.