Мона Авад – Зайка (страница 47)

– Эм-м… Я забыла название улицы, – вру я. – Я пойму, когда увижу.

Он смотрит на меня безо всякого выражения. Мол, девушка, кто платит, тот и музыку заказывает, мне все равно.

Я расплачиваюсь за проезд мелочью, чтобы не показывать уорреновский проездной. Не хочу давать ему повод позлорадствовать. И сама не хочу становиться мишенью. Какой еще мишенью, спросила меня однажды Ава. Тогда я пояснила: Они думают, что все студенты в Уоррене – сплошь мажоры, а у меня нет времени объяснять, что я не такая, как все остальные здесь.

Судя по выражению ее лица, у нее прямо язык чесался ответить, что именно это и роднит меня с мажорами Уоррена.

Я оглядываю «безАвный» автобус. Людей в салоне мало, и выглядят они глубоко удрученными. Сидят на заклеенных скотчем сиденьях, скрестив ноги, отвернув в мутные окна свои мутные лица, и кажутся очень подавленными и оцепеневшими в тусклом свете автобуса и уличных сумерках. Я сажусь напротив старушки в ветровке, которая поначалу кажется мне немного похожей на мою покойную бабушку, во всяком случае внешне. И мне сразу становится спокойнее. Рядом с бабушками всегда спокойнее. Правда, одета она как не вполне здоровый человек. На шее у нее татуировка в виде паука в паутине. А еще она вслух читает порванный медицинский постер про шизофрению, висящий на стенке: «Шизофрения: у вас есть эти симптомы?» Каждый симптом она читает вслух и добавляет после:

– О, и вот это у меня есть!

И радостно кудахчет. Как будто читает кулинарный рецепт:

– …и радуется, что у нее есть все необходимые ингредиенты. Вот здорово, в магазин идти не надо! – слышу я шепот прямо у себя над ухом.

Дыхание щекочет короткие волоски у меня на затылке. Такое чувство, что кто-то прочитал мои мысли. Я резко оборачиваюсь.

Он сидит на потрескавшемся сиденье у меня за спиной. Наушники висят на шее, из них доносится Your Silent Face[60]. Сутулый, в черном пальто. Растрепанные волосы падают на глаза, похожие на мерцающие молниями серые тучи. Он улыбается мне так, словно мы старые друзья.

– Ну что? Нашла ты своего кролика, Саманта?

Я разглядываю его уставшее волчье лицо в тускломголубом свете салона. Он смотрит на меня, неотрывно, выжидающе.

– Ты сказал, он умер, – говорю я тоненьким голосом.

– Серьезно? – он смотрит в окно, хотя оно такое грязное, что за ним невозможно ничего рассмотреть.

Я замечаю у него на шее татуировку в виде черного топора. У меня по шее прокатываются мурашки, точно меня обсыпало колючими звездочками. Он снова переводит взгляд на меня. Его глаза кажутся одновременно и бесцветными, и впитавшими все возможные оттенки.

– А где твои подружки?

– Подружки?

Когда он смотрит на меня вот так, мне кажется, что моя грудная клетка распахивается как резные ставни. Весь тот огонь, что поддерживает во мне жизнь, обнажается перед ним, как на ладони – пожалуйста, бери.

– Они мне не подружки. Я их ненавижу, – слова струятся у меня изо рта, как дым, змеятся спиралями.

Он улыбается. Брызги света сквозь зеленую листву. Я лежу на влажной траве и смотрю, как по небу бегут облака. Слышу аромат мокрых, распускающихся вокруг меня цветов. Мне всего пятнадцать.

– Ладно, где же тогда девицы, которых ты ненавидишь, Саманта?

Клуб в моем старом городе. Я прижимаюсь спиной к битой кирпичной стене. Пальцы погружаются в светлые, колючие волосы незнакомца. У него лоб кирпичом, но рот – как алая мягкая подушка. На нем серебристая рубашка, сверкающая в темноте бара, как чешуя самой крупной рыбы в аквариуме. Басы нью-вейв эхом отдаются у меня в груди. Его рот – затянутый дымом колодец. И я падала в него, проваливалась без оглядки.

– Сейчас каникулы. Они разъехались по домам.

– Все на одном самолете? Кстати, а это не он вон там камнем летит к земле?

Когда он улыбается, я отчетливо вижу в его улыбке черты барабанщика блэк-метал-группы, которого некогда любила до дрожи в коленях.

– На разных самолетах. В разные дома, – говорю я.

– Какая жалость, – говорит он и достает из кармана своего пальто серебряную фляжку.

Делает глоток, а затем протягивает мне. Я сомневаюсь, и он призывно встряхивает ею. Я принимаю у него из рук фляжку и отпиваю. Зеленый огонь обжигает мое нутро. Протягиваю обратно, но он останавливает мою руку.

– Оставь. Похоже, тебе она нужнее.

– А ты?

– Я пьян от любви, Саманта.

Опадающий вишневый цвет. Роб Валенсия изгибается в агонии на подмостках школьного театра. Торговец рыбой, с которым я однажды переспала. У него был такой взгляд, словно он хотел сказать им: Я знаю все ваши грязные секреты.

Теперь он наклоняется так близко ко мне, что я чувствую его холодное дыхание на своем лице. Леса. Только что убитого зверя. Запах влажного белого шалфея. Он протягивает руку к моему лицу. Наверное, хочет придушить меня. Ну и прекрасно. Но вместо этого он нежно касается моей щеки. Когда я открываю глаза – вижу его раскрытую ладонь, а на ней – горстку золотистых блесток. Точно такими же зайки раскрасили мне лицо, когда мы переодевались в фей. Черт его знает сколько я пыталась потом смыть их со своей кожи.

Он размазывает эти блестки по своей щеке и улыбается. Но даже с блестящей щекой этот странный парень воплощает в себе все острое, резкое и жесткое мира сего. И тут – озарение! Оно накатывает на меня с волной мурашек, впрыскивается в кровь, вонзается прямо в сердце. Ты мой…

– Дом, – говорит он.

И в этот миг автобус останавливается. Он поднимается, надевает наушники и, насвистывая, устремляется к двери.

27

Я торопливо шагаю за ним в ночи. Он идет быстро, как волк, я – на несколько шагов позади. Я все жду, когда он обернется и спросит: какого черта ты делаешь? Но он, похоже, не против, чтобы я шла за ним. Даже оборачивается время от времени, убедиться, что я все еще иду. Может, даже слегка улыбается про себя. Трудно сказать.

Он идет все быстрее и быстрее, но далеко не отрывается, чтобы я его не потеряла. Фонарей в этом городе немного, и когда он окунается в темноту, я пугаюсь, что потеряла его насовсем. Но вот далеко впереди снова появляется лужица света, и я вижу, как он пересекает ее. Высокий, как секвойя, темные волосы с проседью из снега.

Мы поворачиваем то в одну сторону, то в другую, то в третью. Проходим заросли и парковки. Попеременно и красивые, и грязные районы, которые я никогда прежде не видела. Пробираемся через чужие сады, в которых он на ходу обрывает деревья – остролист здесь, еловую лапку там. В какой-то момент он ныряет в чью-то теплицу. Я иду вдоль теплицы снаружи и наблюдаю за тем, как он срывает нежные белые цветы, растущие внутри. Собирает все это в колючий букет, выходит и идет дальше, только уже быстрее. А затем ныряет в узкий переулок между домами. Ну вот, там я его наверняка потеряю, потому что мрак в переулке царит непроглядный. И он становится все гуще, гуще и гуще, пока переулок, наконец, не выводит нас к улице. И тут он сворачивает…

…к ряду заброшенных домов. Или, по крайней мере, так кажется. Кучи мусора на лужайках. Черный кот чопорно восседает на ступеньках магазина с заколоченными витринами.

Господи, да где мы, черт возьми, оказались? Хотя… я ведь уже бывала здесь, прежде. Не так ли?

Он сбавляет темп и идет медленнее, помахивая букетом и на ходу пробегая пальцами по заснеженному железному заборчику с торчащими кусками проволоки. «Прекрати это делать! – кричала мама всякий раз, когда ловила меня за этим занятием. – Еще подхватишь какую-нибудь заразу, не дай бог! Ты хоть представляешь, какой он грязный?» Но мне трудно было устоять.

Я даже протягиваю руку, чтобы сделать то же самое, как парень впереди вдруг резко останавливается.

Он стоит на заснеженной лужайке перед маленьким двухэтажным кирпичным домом.

Почему мы остановились именно здесь? Зачем мы здесь?

Я внимательнее разглядываю дом, и у меня что-то сжимается в груди. Красная дверь. Цветы все так же мертвы в своих горшках. Вся конструкция слегка кренится влево – совсем как в Амстердаме, говорила мне она когда-то. Если закрыть глаза, можно услышать звон велосипедных колокольчиков и шум из квартала красных фонарей. Крыша, на которой мы когда-то танцевали, покрыта толстым слоем снега.

Я совсем не узнала дорогу. Ава всегда ходила другой.

– Что мы здесь делаем? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему, но…

Он исчез. Вокруг меня, всюду, сколько видно глазу, – пустая заснеженная улица. Я стою одна перед ее кирпичным домиком.

И тогда я бросаюсь к красной двери. Дергаю за ледяную ручку, но она заперта. Я колочу по ней кулаком. Мне никто не отвечает, но я все равно барабаню по ней, пока рука не наливается жгучей болью. Снова дергаю за ручку и на этот раз вырываю ее с мясом.

– Ава! Ава! Ава! – кричу я, пока у меня не срывается голос.

Его я тоже хочу позвать, но тут понимаю, что понятия не имею, как его зовут.

Вечность. Целую вечность я стою в каше из снега и грязи, глядя на ее дом, с обледеневшей дверной ручкой в кулаке. Гляжу в пустые окна. Замираю в ожидании хоть какого-нибудь признака жизни. Но дом темный и мертвый. Словно ее нет и никогда здесь не было. И никого не было – причем уже очень и очень давно.

Следов парня нет, словно он мне привиделся. Вокруг лишь пустота и мрак. Сдавайся, шепчут мне они. Сдавайся, сдавайся, сдавайся. Уходи. Сбеги, как кролик, Зайка. Прыг-скок, и никаких проблем. Разве не этого ты хотела?