Мона Авад – Зайка (страница 44)

– Ну здравствуй, Саманта.

Я оборачиваюсь и вижу Фоско в драп-велюровом пальто а-ля decambral[57]. Она смотрит на меня, чуть склонив набок свою голову, увенчанную опереточной прической. Стоит, прислонившись плечом к стеклянному прилавку, полному искусно разложенного мяса, с таким видом, будто все вокруг – ее личный сад.

– Урсула. Здравствуйте. Простите, я была…

– А я подумала, что я обозналась, когда я увидела, как ты тут бродишь, – говорит она, улыбаясь. – Как будто потерялась.

– Нет, я… Вообще да, этот магазин немного… – я оглядываюсь, но парень уже пропал.

Я потеряла его из вида.

– Сбивает с толку? – подсказывает она, одаряя грустной улыбкой – полнокровной версией того стервозного изгиба губ, которым обычно награждает меня Герцогиня. – Полагаю, это возможно. Итак. Ты никуда не уехала? – озабоченно хмурит брови она.

– Да.

– Не знала, что у тебя здесь есть семья.

– Ее нет.

Пауза. Кивок. Ах да, та самая девочка, у которой проблемы в семье. Бежавший с позором отец и мертвая мать. Ну или вроде того. Как же это печально. Я чувствую, как ее проницательный взгляд скользит по мне, она видит меня насквозь, до самой пульсирующей сути. Ныряет в мою пустую корзинку для покупок. Разглядывает мое поношенное пальто. Дырявые карманы.

– Какие планы на каникулы?

Придумай, как соврать. Придумай, как соврать. Соври, соври, соври.

– Я…

Но она смотрит на меня так, словно и так уже знает. Видит, как я ковыряюсь в лапше быстрого приготовления корявой вилкой и смотрю фильм на пиратском сайте, который к тому же вечно виснет из-за медленного интернета. Как поливаю унылый розмариновый кустик, украшенный одиноким стеклянным шариком.

– Надеюсь, ты не собираешься провести Рождество одна, верно?

Она произносит «одна» таким тоном, словно считает, что я проведу Рождество в пещере. Отвратительной и темной, по стенам которой стекает вся грязь этого мира. В которую я заползу охотно и добровольно, по пути сгребая с земли сороконожек и крыс, с радостью заталкивая их себе в рот, лишь бы не умереть с голоду.

Нет, конечно же нет, успокаиваю ее я. Конечно же, не одна. Но, судя по ее улыбке, она легко раскусила мою жалкую ложь.

А затем я вижу его опять. Он появляется у нее за спиной, под башней блестящих гранатов. Пристально глядя мне в глаза поверх ее плеча, берет один гранат и засовывает себе в карман. Улыбается, вскидывает руку и игриво машет пальцами.

– Саманта, а ты приходи к нам! Мы с Дэвидом планируем устроить небольшой святочный ужин.

Я наблюдаю поверх ее плеча за тем, как все новые и новые гранаты исчезают в карманах его пальто. Вот уже два. Три. Да как они все туда помещаются?

Он прижимает палец к губам. А потом начинает грести с прилавка все, что попадет под руку. Сушеный имбирь и манго, витаминизированный шоколад с вишневой начинкой – все это пригоршнями отправляется в его карманы и смешивается там. Все это время он не сводит с меня глаз. Я невольно улыбаюсь.

– Саманта, – Фоско неожиданно кладет ладони мне на плечи и встает прямо передо мной, закрывая мне обзор, – так, значит, ты согласна?

Я говорю ей большое спасибо, это слишком неудобно. Но она отказов не принимает – нет, Саманта, это совершенно исключено. Неужели я не понимаю, какое огромное удовольствие ей это доставит? Подушечки ее пальцев сжимают мое плечо. Теперь я совсем не вижу, что происходит у нее за спиной. Руки так и чешутся ее подвинуть. Схватить за плечи и отодвинуть в сторону.

– Мы будем искренне рады, – говорит она. – И ты не останешься одна на Рождество. Кроме того, придет еще несколько студентов, которые остались в городе на каникулы, – а затем она наклоняется и многозначительно шепчет: – Ты не одна в этой ладье, Саманта.

У нее на лице прямо написано: Наверняка ты теперь благодарна судьбе, что столкнулась здесь со мной? Может, и мне достанется немного благодарности? Ну же? Видимо она не ослабит хватку, пока я не сдамся и не соглашусь.

– Спасибо, Урсула. Это очень мило с вашей стороны. Я очень благодарна.

– Так, значит, ты придешь?

– Да, приду.

– Замечательно! – она отпускает меня, но уже слишком поздно.

Проход опустел, если не считать нескольких покупателей в черной спортивной одежде, которые, не глядя, бросают дорогие продукты в свои и без того до краев набитые корзинки.

25

Из невидимых колонок льется музыка народов мира. Кельтские мотивы, смешанные с зимбабвийской народной музыкой, – по крайней мере, так мне сказала Фоско, когда я спросила у нее, что это играет, – просто чтобы поддержать разговор. Красиво, отозвалась я, и эхо моей неказистой лжи разлетелось по ее гигантской гостиной. Она больше, чем гостиная Кексика или Жуткой Куклы, или даже Герцогини. Со стерильно-белых стен на меня смотрят африканские маски. На одной из стен висит странное изображение то ли клитора, то ли цветка, то ли пламени, выполненное в манере Джорджии О’Кифф[58], хотя вполне может быть, что это и ее собственное творение.

Если бы тут была Ава, она бы сказала: Беги. Разбей окно, если нужно. Или она просто посмотрела бы на меня без слов, высказав своим взглядом все, что накопилось в моей собственной душе, и мне сразу стало бы легче. Я бы смогла с улыбкой сносить всю эту какофонию из труб и стальных барабанов.

Она могла бы даже сказать Фоско: «Какая интересная музыкальная подборка», причем с абсолютно спокойным лицом.

– Спасибо, Саманта. Я подумала, что это будет интереснее обычных рождественских мотивов.

– Да, так намного интереснее, – говорю я, а про себя думаю: я, что, сказала это вслух?

На входе она вручила мне бокал с вином, так вот, я, наверное, пью слишком быстро, сли-ишком быстро. Помедленнее, Саманта, черт возьми!

– Всегда хотела съездить в Зимбабве, – слышу я словно со стороны свой собственный голос.

Да что, блин, со мной такое?

– Правда, Саманта? – спрашивает Фоско таким тоном, словно даже зауважала меня.

Я киваю.

– О да. Она ведь такая… – но я не заканчиваю предложение.

Все возможные прилагательные, при помощи которых я могла бы описать эту страну, о которой на деле знаю так мало, вылетели у меня из головы.

– Просторная, – наконец говорю я.

Она ведет меня в гостиную, где, по идее, должны тусоваться «несколько студентов», но на деле на диване сидит лишь один Иона в наполовину расстегнутой парке. Никогда еще не была так рада его видеть. Потом я замечаю еще какую-то тощую девочку-подростка в черном бальном платье – это моя дочь, Персефона, вы еще не встречались? – та сидит, закинув ноги на подлокотник кресла и мрачно листает ленту в телефоне, усыпанном анимешными стикерами. Весь ее насупленный вид говорит о том, что нищий студенческий сброд, который ее матушка притащила в дом, как хромых котят, убил все ее праздничное настроение.

– Привет, Саманта! – говорит Иона, заметив меня. – Я не знал, что ты тоже осталась здесь на каникулы.

В одной руке он держит салфетку с креветкой на шпажке, а другой машет мне.

«Почему ты не можешь просто порадоваться? Почему вечно надо представлять себе худший сценарий?» – прямо слышу я голос матери у себя в голове. Раньше она часто задавала мне подобные вопросы. Но я правда рада видеть Иону. Весь его облик, от лохматых волос до парки, пропахшей сигаретным дымом, действует на меня как мощное успокоительное, и в этот миг мне хочется затянуться им самим, как сигаретой.

– Привет, Иона. Я тоже не знала, что ты здесь будешь.

– Счастливая случайность, – улыбаясь, говорит Фоско.

И вот я сижу на ее диване, разглядывая вазы с вагинальными цветами, собранными в круглые, похожие на шары букеты. Потому что мне нужно, чтобы вокруг всегда были розы – так и представляю, как она говорит об этом флористу, друзьям, студентам. Но тут же чувствую себя виноватой за такие мысли. Эй, вообще-то, она пригласила тебя в гости, неблагодарная ты засранка. А могла провести Сочельник, как ей хочется, в конце концов. И не делиться с тобой ни этими канапе, ни индийскими блюдами. Я улыбаюсь ей и ее мужу, Шелковатому, который как раз к нам присоединился. Он долговязый, с прической, похожей на резинку на кончике карандаша. Он собрал, наверное, уже целый миллион грантов и возможностей поработать в резиденциях по всей Европе, а все ради того, чтобы в итоге разродиться крошечным сборником поэм, написанных на странном языке, который он сам называет «Древо».

Поэты, понятное дело, боготворят его. Мы с ним почти никогда не пересекались, если не считать парочки незначительных бесед, состоявшихся между нами на разных приемах. Здравствуйте, Саша. Как ваши дела, Сара? Я никогда его не поправляю.

Они сидят по другую сторону кофейного столика, на котором громоздятся розовые шары из цветов и подносы с канапе, которые они без конца протягивают нам – «Хотите канапе? Не хотите канапе? Ты уже попробовала канапе, Саманта?»

– Да, просто объедение, спасибо.

Объедение? Ты серьезно?

– Может, еще одно?

– Нет, я пока что сыта, спасибо, – и делаю еще один крупный глоток из бокала под пристальным взглядом Персефоны.

– А я возьму парочку, – говорит Иона.

– Вот и возьмите два, Иона. А лучше три, прежде чем все расхватают. Налетят и крошки не останется!

Шелковатый кивает. Персефона насмешливо фыркает. Судя по тому, как громко она возится в своем кресле, устраиваясь то так, то эдак, – мы ее здорово раздражаем. Иона ничего не замечает.