Мона Авад – Зайка (страница 23)

Я снова опускаю взгляд в меню. Крошечные чурросы[33]. Миниатюрная курочка с вафлями. Мини-картошка фри, сладкая, с мини-айоли[34].

– У Роба Валенсия лопнула голова, – слышу я словно со стороны свой собственный голос.

Звучит так, будто я объявляю прогноз погоды. Сегодня будет дождь. Подумаешь, велика проблема.

– Нет, милая, не взорвалась.

– Ну в какой-то степени, – поясняет Кира. – Но на самом деле нет. Боже, что я несу? Забей, милая.

– Но она НЕ взорвалась, – говорит Кэролайн.

– Зайка, ну конечно же нет!

– Тебе просто показалось, что ты это видела, – говорит Виктория.

Я смотрю на ее красивое скуластое личико. Ее кожа напоминает мерцающие чистотой лепестки белоснежной орхидеи. А отсылающие к черту глаза застилает скучающее, но в то же время веселое выражение. О, Зайка. Она как будто перебирает аккуратными пальчиками флейту, из которой льется розовая вода. Ее волны подхватывают меня и баюкают на поверхности, где я лежу и сжимаю зубы, стараясь не утонуть. А глубоко на дне этой воды лежит кусок мяса, источая в розовые воды нечто красное и соленое. Это сердце. Но чье – мое или Роба Валенсии? Я вспоминаю, как на стены брызнула кровь. Как при виде взорвавшейся головы Роба ее лицо даже не дрогнуло, разве что самую малость раздраженно скривилось. Увиденное нисколечко ее не испугало. Мне кажется, в тот миг она даже немного закатила глаза.

– И что же я видела?

Они смотрят на сребровласую Элеанор. Та сидит, откинувшись на спинку кресла и скрестив на груди костлявые руки. На столе перед ней стоит корзинка, полная крошечных сухариков, к которым она так и не притронулась.

– Саманта, – мечтательно произносит она. – Давай я просто скажу, что мне всегда очень нравилось то, как ты пишешь.

– Правда?

Она не сводит с меня своих мечтательных глаз с поволокой.

– Да, очень. Я твоя поклонница.

– Ты серьезно?

– Ты прикалываешься? Твои тексты такие… зернистые. Приземленные, реалистичные, с солоноватым привкусом. В них вся ночь человеческой души, самые темные ее уголки. И ты подаешь ее так прекрасно и в то же время грустно. Это просто великолепно. В смысле… не пойми меня неправильно, иногда ты хватаешь через край, и это начинает раздражать, но… Ты пишешь, выходя за рамки. Провокационно. Твой талант виден невооруженным глазом. И твой творческий голос вносит огромную лепту в наш, общий.

– Он скрепляет нас, – добавляет Виктория.

Я смотрю, как они все согласно кивают. Их волосы сияют, как чистый солнечный свет, разливающийся по небу у нас над головой.

– Спасибо, – говорю я.

– Именно поэтому я так расстроилась, когда услышала, что у тебя… творческий блок.

Теперь они все избегают моего взгляда и смотрят куда угодно, только не на меня. Чистое небо куда-то исчезло. Я снова оказалась одна, в темноте, под проливным дождем. Неужели Лев им все рассказал? Так и вижу, как он шепчется с ними. Заваривает чай, беззлобно говорит о том, что в этом нет ничего постыдного и что это случается даже с лучшими из нас.

– Что? Кто вам это сказал?

– Саманта, – качает головой Элеанор, похлопывая меня по ладони. – Мы почувствовали. Это очевидно.

Я упорно качаю головой, пока она говорит.

– Нет, вовсе нет, это не так! Я все время что-то пишу!

Но по щекам уже катятся предательские слезы. Кира протягивает мне платочек с узором из радуги. Они ждут, пока я вытру лицо и высморкаюсь.

– Саманта, – продолжает Элеанор, – в этом нет ничего постыдного. Ты же художница. Мы все художницы. Наши желания, потребности, все то, что сеет в нашу творческую почву семена и заставляет цвести наше творчество…

– И женское начало.

– Именно. Это сложный и деликатный процесс, не так ли? Тонкий. Необъятный.

Я киваю.

– Вот желание, – говорит Элеанор.

Она поворачивается к Кэролайн. Та достает из сумочки розового пластмассового пони и ставит на подставку для маффинов посреди стола. Я тупо разглядываю его гибкое розовое тело, покрытое узором из сердечек и застывшее в прыжке, его искрящиеся блестками глаза. Кажется, что они слезятся.

– Пинки Пай[35], – шепчу я.

– А вот весь мир, – продолжает Элеанор, и на сей раз Кира достает нечто, похожее на маленькую пластмассовую решетку.

Это забор. Игрушечный загон. Она ставит его так, чтобы он окружил Пинки Пай со всех сторон.

– Ты понимаешь, какая это ужасная ситуация?

– Мы обычно говорим «унылая».

– Душная.

Мы все пристально вглядываемся в Пинки Пай. Огороженная загоном, одинокая на подставке для выпечки, совершенно пустой, если не считать крошек от маффинов. А стол внизу, так далеко.

– Неудивительно, что у тебя случился застой, Зайка.

– Но мы, Саманта, работаем над одним проектом, который может помочь справиться с этим блоком.

– Это что-то вроде… командной работы.

– О… – говорю я. – Вы вместе пишите роман? Или рассказ?

Они улыбаются. О, Саманта! Как же ты отстала от жизни. Сидишь в темноте и духоте за своим старым, рассыхающимся столом, вцепившись в сточенный тупой карандашик!

– Нет-нет. Это не роман, Зайка.

– Кстати, теперь уже никто не использует это слово.

– Оно очень устарело.

– И такое обрюзгшее, хромает на обе ноги.

– То, что делаем мы, – это нечто гораздо большее…

– Новаторское.

– Экспериментальное.

– Перформативное.

– Интертекстуальное.

– Да-да, очень интертекстуальное.

– В общем и целом – это некий гибрид.

Гибрид. Самый непонятный и странный из всех известных науке зверей. Так говорят про что-то невразумительное. Неоднозначное.

– Гибрид, значит. Вы смешиваете разные жанры?

Они снова обмениваются этими странными улыбочками. И качают головой.

– Саманта, мы же в Уоррене. Здесь процветает наиболее экспериментальная и новаторская писательская школа в стране. Она выходит далеко за рамки жанра. И ниспровергает саму концепцию жанра.

– А также гендерные стереотипы.

– И патриархат языка.

– Не говоря уже о необходимости писать.

– Грубо говоря, эта школа дает под зад всей писательской парадигме, Саманта. Которая, кстати, итак уже давно мертва, если ты не знала.

– Вот именно. В корне этой школы лежит Телесный аспект. И все то, что этот аспект воплощает, что его наполняет во всех смыслах.