Мона Авад – Зайка (страница 22)
Я сижу на заднем сиденье БезоМобиля рядом с Кирой, и слушаю, как она беседует с водительницей по имени Элейна. Элейна говорит, что мы правильно сделали, вызвав машину. Учитывая всю ту жуть, что творится в кампусе, нужно быть осторожнее. И Кира кивает:
– Да, мы будем осторожнее, ой, я знаю, это ТАК ужасно.
А потом резко меняет тему:
– Такой чудесный, солнечный денек для октября, правда?
Словно никто и не взрывался вчера. Словно по стенам ее гостиной не стекали кровь и мозги.
И самое странное, что выглядело так, будто не стекали. Когда я спустилась в гостиную, там все сияло чистотой и казалось обычным. Никаких следов кончины Роба Валенсии, никаких следов выпускного. Только ее книжки, стоящие аккуратными рядами на полках вдоль стен, гравюры с томными нимфами, которые глядят в воду на русалок-мужчин. Все поверхности чистые, дерево на полу блестит, словно по нему вообще ни разу не ходили. И Кира стоит в дверях в красном пальто-колокольчике и притоптывает дизайнерской туфелькой на застежке.
Я на ходу дергаю ее за рукав пальто, и она оборачивается.
– Что?
– Я не прочитала текст, – говорю ей я. – Который нам задали.
Мой голос кажется мне жутковатым и чужим. Таким голосом говорила бы женщина, сидящая в наручниках в фургоне психопата-убийцы. И мне хочется заорать ей:
– Я не дочитала текст.
– Зайка, да кто вообще это читает? Ну серьезно? Подожди, мне нужно помочь Кэролайн, она не знает, что надеть.
Я смотрю, как она быстро набирает сообщение. На ней, как всегда, очаровательное темное платьице. На шее поблескивает пентакль. Она прижимает к груди блокнот и очередную тупую книжку из списка рекомендованной литературы Фоско.
– Ты же прочитала, – говорю я.
– Только потому, что мне было скучно как-то ночью, и все, – пожимает плечами она.
Так и вижу, как она сидит в своей гостиной в темно-зеленом платье с узором из лис. Читает, одновременно пытаясь отбиться от кучи сообщений, которыми бомбит ее Кэролайн. Но список литературы – это святое. В Уоррене всем плевать, что там происходит в твоей личной жизни, плевать, что у тебя экзистенциальный кризис, плевать, что тебя убили – прочитать заданное ты все равно обязан.
– О чем она? – спрашиваю я, указывая на книгу.
– Трудно сказать. В тексте не всегда есть сюжет, понимаешь?
– Она вызовет меня сегодня. Она всегда меня вызывает, – шепчу я.
– Кто?
– Фоско.
Она сдвигает брови.
– Урсула.
– Ты имеешь в виду ПереПере? – спрашивает она, и в ее тигриных глазах вспыхивают искорки. – Боже, я ОБОЖАЮ ПереПере, она ПРОСТО огонь. Знаешь, я хочу, чтобы она была матерью моих детей. Уверена, у нас с ней родились бы русалки или феи. Не волнуйся, Зайка, если она тебя вызовет, мы тебя прикроем, – говорит она, поглаживая меня по скрещенным на груди рукам. – Просто расслабься, оки?
– Оки.
Я смотрю в окно. Вижу зеленую листву. Нет, кровь. Нет, зеленые листья. Кровь. И вдруг мелькает Ава! Я вижу Аву! Она стоит у дороги под деревом, провожая взглядом увозящий меня фургон.
– Ава! Останови машину, останови! – кричу я, но наружу вырывается лишь шепот.
Кира и водитель меня не слышат. Я проверяю телефон, нет ли от нее сообщений. Она так ничего и не написала. Я отправляю ей вопросительный знак. Мой SOS. Спаси мою душу.
Сегодня в Пещере Зайки невероятно добры ко мне. Они сидят вокруг меня тесным теплым кругом. Никто не сел на ту сторону, все придвинули стулья ко мне. Меня называют Зайкой. Я успела забыть их настоящие имена, но они напоминают. Съедобную девушку с белокурым бобом зовут Кэролайн. Откровенную жилистую симпатичную уроженку Викторианской эпохи – Виктория. Их королеву, похожую на злую исландскую аристократку, которая сегодня смотрит на меня так мягко и ласково, – Элеанор.
Они говорят милые и добрые слова, хвалят мой рассказ, написанный еще сто лет назад, – я нашла его в нижнем ящике тумбочки и в панике «причесала» перед занятиями. Пронумеровала и даже «сшила» страницы. Теперь они все задумчиво читают про себя, пока я читаю вслух, и время от времени издают одобрительные возгласы.
– Просто замечательный текст, Саманта.
– Это вау. Просто вау.
– Честно говоря, я в шоке.
– Да, в таком шоке.
– Я серьезно. Ты круто отзываешься о социальной политике.
Их голоса перекрывает музыка, играющая в эти минуты у меня в голове. Странная и мечтательная скрипка Генри Манчини[31], прямо как в старом фильме.
– Вот да! Реально!
Они сравнивают меня с Вульфом и Борхесом, расточая похвалы, такие же замысловатые и роскошные, как их сумочки. Все их глупые ужимки, которые я так часто наблюдала за пределами Пещеры, куда-то пропали. Пропали замысловатые прически. Удушающие телячьи нежности. Мне даже начинает казаться, что все это мне просто приснилось.
Наступает очередь девушки с бобом читать свое. Ах да, Кэролайн. Когда она заканчивает, до меня доносится мой собственный голос – я слышу, как произношу очень приятные, добрые слова о ее рассказе про девушку, охваченную непонятной любовью к туману, который видит только она одна.
– Это прекрасно, Кэролайн, – говорю я.
У ее имени странный вкус, но приятный, как у конфетки.
– А что ты думаешь о книге, Саманта? – внезапно спрашивает меня Фоско, когда мы переключаемся к обсуждению домашнего задания.
Я опускаю взгляд на обложку – там красуется артхаусное изображение девушки. Ее охватывает огонь, но кажется, она вот-вот кончит от этого. Я перелистываю, но вижу лишь плотно спрессованный текст без знаков препинания. Снова поднимаю взгляд на Фоско. Она смотрит на меня так, словно прекрасно знает, что я ни строчки не прочитала. Я на секунду представляю себе, как у нее взрывается голова.
– Фоско, – тихо говорю я. – Вообще-то я не…
– Ты вроде бы говорила перед занятием, что тебе показалось, будто эта книга указывает на сложную парадигму женских желаний, – сдвигает брови девушка по имени Элеанор, не глядя на меня. – И что ее стиль напоминает кругосветное плавание по герменевтическому кругу. И еще мне показалось, что в рассказе Саманты прямо чувствуется реминисценция на нее. Наверное, это она тебя и вдохновила.
– Элеанор, ты совершенно права. Саманта, – кивает Фоско, величественно повернувшись ко мне. – Меня очень впечатлила твоя работа на этой неделе. Я вижу значительный эмоциональный рост с твоей стороны в последнее время. Это
Они все кивают и улыбаются. Я смотрю на Фоско сквозь очки-сердечки. Из-за цвета стекол она кажется мне темно-розовой. Как и все они.
– Прямо-таки бросается, – киваю я. – Я так рада.
И откусываю кусочек от мини-кексика, который мне предложила Кэролайн в начале Мастерской. Помогает от
13
Мы сидим в их любимом кафе. Здесь всё готовят в миниатюре. Крошечные стаканчики кока-колы. Малюсенькие бургеры. Мини-пуцины[32]. Миниатюрные кексики. Сколько же раз я представляла, как они сидят здесь кружком и поедают эти крохотные вкусняшки? Как чокаются мини-коктейльчиками. И наверняка сплетничают обо мне.
Нам приносят меню в форме кексиков, но они их даже не открывают, наверняка уже знают наизусть. Вместо этого они разглядывают меня. Четыре пары глаз изучают меня, пока я пытаюсь изучить меню. Они кажутся мне бесформенным куском розовой плоти, но наркотическая дымка таблеток уже начинает потихоньку рассеиваться, и в этой плоти проступают отдельные детали. А у меня в голове – вопросы, на которые я хочу получить ответы. Я уже даже открываю рот, чтобы их задать, и…
– Саманта! – говорит Кэролайн. – Мы хотели поговорить с тобой о том, что случилось ночью.
Сегодня на ней платье с узором в виде маленьких газовых горелок и вязаный кардиган, а волосы уложены во французский узел.
Я касаюсь собственной головы и понимаю, что на ней до сих пор красуется вчерашнее хитросплетение из тугих косичек и узелков. Странно, что кожа больше не болит. Ну или я ее просто больше не чувствую.
– Я больше не чувствую, – тихо говорю я, прижимая к себе меню в виде кекса.
– Что не чувствуешь? – спрашивает Виктория.
– Прическу, – шепчу я.
Они переглядываются.
– Саманта, давай поговорим о том, что случилось прошлой ночью.
– О том, что случилось, – повторяю я.
– О том, что ты видела, после того, как выпила.
Я снова слышу звук взвизгивающей бензопилы.
– О том, что ты
– Надеюсь, ты это понимаешь, Зайка, – вставляет Кира.