Мона Авад – Зайка (страница 20)
– Ты удивлена, – улыбается он.
– Да, – меня уже слегка качает от количества выпитого «заячьего» пунша. – Очень. Просто поверить не могу.
– А ты поверь, Саманта, – говорит он. – Прошу тебя. Так мы быстрее окажемся в постели.
– Я…
–
– Ее звали Алиса Фишер, – подсказываю я.
– Алиса Фишер, – повторяет он, а потом вздыхает и крепче сжимает мою руку.
– А ты знала, Саманта, что я даже ни разу потом не дрочил на воспоминание о том, как трахнул ее в этом чертовом лимузине?
Я мотаю головой.
– А это правда, – говорит он и наливает нам по новой.
Я осушаю свой стакан секунды за две.
– А знаешь, на что я дрочу, Саманта?
Я опять мотаю головой. Мое тело словно нашпиговали колючими бенгальскими огоньками. Нет, этого не может быть. Просто не может. Он же не говорит о том, как…
– …умирал рядом с тобой, Саманта. Все три месяца на репетициях. В течение пяти спектаклей, которые мы давали по вечерам и один дневной. Это самые эротичные переживания в моей жизни.
Роб Валенсия смотрит на меня глазами-угольками – не помню, чтобы я хоть раз видела их такими раскаленными.
По мне пробегает горячий ток. По рукам и ногам, до самых кончиков. Бабочки терзают меня изнутри, снова и снова вырываются из все новых «куколок», яростно хлопая крылышками. Кажется, что по волосам, стянутым на макушке, вот-вот побежит огонь.
– Правда? – шепотом спрашиваю я.
– Да, Саманта. На самом деле, весь тот вечер, пока за меня цеплялись… лапы Алисы Как-Ее-Там, всякий раз, когда я трахал других женщин в самых разных местах, но по большей части в своей машине, я думал лишь о том, как все это неэротично. И насколько лучше, в сотни, тысячи раз лучше, было бы вместо всего этого хотя бы раз умереть от электрического шока рядом с Самантой Хизер Маккей. Потому что наша совместная смерть очень напоминала секс. Не так ли, Саманта?
Я согласно киваю. Да. Ох, да.
Он снова сжимает мои руки, и по моему телу в ответ прокатывается дрожь.
– Саманта, я нахожу твой могучий рост невероятно эротичным. Меня сводит с ума твой мрачный вкус, он восхищает меня просто невыразимо. Весь тот день я мечтал зубами снять с твоей груди ту маленькую булавку в форме черепа. Но я этого не сделал. Мне было страшно, ведь ты была такой…
–
– Суровой. Мрачной. Пугающе-мрачной. И отказывалась поднять свою мрачную голову. Ты пугала нас весь год, Саманта Хизер Маккей. Но в то же время мы понимали, в чем дело.
– Мы? Что ты…
– Ты просто была очень одинокой. Грустной и одинокой девочкой.
Он протягивает ко мне обе руки, нежно и трепетно обнимает мое лицо ладонями в перчатках. Ласково смотрит на меня своими дымчатыми глазами-угольками. Глазами Роба Валенсии.
– Разве не так, Саманта?
Мои глаза наливаются слезами. Должно быть, это все из-за пунша, я просто уже пьяна. И вот я плачу, зарывшись лицом в плечо Роба Валенсии, крепкое, как скала. От него пахнет точно так же, как и семь лет назад, когда он умирал рядом со мной на сцене, покрытой опилками. Это запах семнадцатилетнего юноши: пот, вперемешку с жареным мясом и ладаном. И… чего-то еще. Вроде смеси для выпечки.
– Саманта, – говорит он. – Не нужно всей этой глазной воды.
– Что-что?
– Да, ты ранима и в отчаянии, но это же и очаровательно.
Герцогиня, неожиданно появившаяся рядом, ставит на стол прозрачную коробочку с цветком внутри и подвигает к нему. Это корсаж. Кажется, из орхидеи. Белой и мерцающей, с маленьким пурпурным ротиком, испещренным бледно-розовыми прожилками.
Роб открывает коробочку и поднимает орхидею на ладони так бережно, словно это – новорожденный птенчик. И смотрит на нее таким странным голодным взглядом, что кажется, будто он хочет ее съесть. Герцогиня коротко похлопывает его по плечу, и он подносит корсаж к моему запястью. Музыка меняется и звучит песня, которую я знаю очень хорошо, но название забыла.
– Саманта, – он поднимается. – Потанцуешь с нами?
Танцевать с Робом – это совсем не то же самое, чтотанцевать с Диего. Грудь у него широкая, как у футболиста. Косая сажень в плечах. Его большие сильные ладони скользят по моей спине верх и вниз так, будто я вовсе не шести футов росту, а так, птичка-малышка. Все в нем кажется твердым, кирпичным и черствым. Этим он очень отличается от Авы. От ее мягких рук в сетчатых перчатках. От пушистых белокурых волос, щекочущих мое плечо. От запаха опавшей листвы и дерева. Как он не похож на дымный аромат жженого сахара и жареного мяса, исходящий от кожи Роба Валенсии. Я бросаю взгляд поверх его плеча и вижу, как зайки танцуют медленный танец со своими кавалерами и довольно жмурятся. Все, кроме Герцогини. Она смотрит прямо на меня. А поймав мой взгляд, подмигивает. Я улыбаюсь ей. Прекрасная комната кружится передо мной. Мягкое дыхание осени волнует шелковые занавески на открытом окне.
Я закрываю глаза и слышу, как нежный женский голос шепчет мне на ухо, обволакивая, точно бархат:
– Разве это не чудесно? – спрашивает он.
Просто невероятно. Вот только запах жженого сахара становится все сильнее и начинает раздражать. Я поднимаю взгляд на Роба. Нет, я не могу называть его просто Робом. Он Роб Валенсия. Я танцую с Робом Валенсией. Самым настоящим.
Но тут вдруг я думаю об Аве, которую бросила в темноте. Интересно, чем она сейчас занята? Наверное, курит на своей крыше или читает в красном вельветовом кресле. В эти минуты она кажется очень-очень далекой. Тенью, или силуэтом. Даже ее лицо ускользает от меня.
И в этот миг я вдруг слышу отчетливый звук. Как будто рядом кто-то жует. Громко, возбужденно посапывая. Я открываю глаза. Кексик и ее смазливый кавалер все так же танцуют прямо перед нами. Ее головка покоится у него на плече, губы блаженно приоткрыты. А сам кавалер в это время лихорадочно жует ее персиковую ленту для волос, глядя перед собой стеклянными глазами. Перехватив мой взгляд, он бестолково открывает рот, и мокрая лента вываливается наружу. А потом он хватает ее снова и опять начинает яростно жевать. Его взгляд снова стекленеет.
Я бросаю взгляд на Жуткую Куклу и вижу, что ее партнер делает то же самое! Только вместо ленты он жует прядь ее волос.
Когда я поворачиваюсь к Герцогине, голова которой лежит на плече Беовульфа, вижу, что он самозабвенно грызет ее жемчужное ожерелье. А Герцогиня как будто и не замечает!
И Виньетка. Виньетка сидит на подоконнике в углу, точно пьяная балерина из сломанной шкатулки, в то время как ее кавалер лежит у нее на коленях и жует ее кринолин.
В эту секунду я чувствую влажное прикосновение к своему запястью. Опустив взгляд, я вижу, как Роб Валенсия слюняво поедает мою орхидею, всхрапывая носом. На миг он поднимает взгляд, точно собака, пойманная за порчей ботинок. А потом опять набрасывается на цветок.
Я пытаюсь вырваться, но он хватает меня за запястье и с новой силой набрасывается на изувеченный корсаж.
– Господи, прекрати! Что ты делаешь?!
Он жует все быстрее и яростнее. Его глаза сузились и потемнели, превратившись в маленькие бусинки.
– Я сказала ПРЕКРАТИ! – я влепляю ему пощечину. Сильнее и громче, чем я планировала.
Шлепок эхом разносится по комнате. Музыка замолкает. Все останавливаются и оглядываются на нас. Роб смотрит на меня в шоке, прижимая ладонь в перчатке к покрасневшей щеке. Его глаза превратились в стекло, нос вдруг начинает подергиваться. Он открывает рот, роняя куски орхидеи, будто хочет что-то сказать, но я успеваю первая:
– Слушай, извини. Прости, пожалуйста, я не хотела.
– Злая. Резкая, – бормочет он, потирая свою щеку. – Упивается собственной непохожестью. Противная, ох, противная…
– Что? О чем ты говоришь?
И тут его взгляд вдруг наполняется чистой ненавистью.
– Ты думаешь, что ты лучше нас, Саманта. Так вот черта с два!
– Что?
Он вдруг обхватывает мое лицо ладонями и шипит, орошая меня мокрыми кусочками пережеванной орхидеи пополам с пеной, сочащейся у него изо рта.
– Сколько раз мы пытались заплести тебе косички! А ты не давала! Мы тебя приглашали к нам сотню раз, но ты отказывалась – нет-нет-нет, я слишком занята, у меня есть дела поинтереснее, чем есть с вами обед из судочков! Но ты этого даже не помнишь! Все, что ты помнишь, – Саманта Хизер Маккей – жертва! Саманте Хизер Маккей больно! Сердце Саманты Хизер Маккей сгорает от чувств, доступных лишь ей одной!
Запах горелого сахара становится просто невыносимым. На ум приходят странные мысли про осьминогов, плюющихся чернилами в тех, кто их хватает. Я пытаюсь высвободиться. И в этот момент Роб начинает визжать. Разевает рот и вопит, и вопит, вытаращив на меня глаза, так, словно я самое жуткое зрелище в его жизни.
И тут все остальные парни в комнате тоже начинают кричать. Застыли истуканами и неистово орут. Их вопли сводят с ума, я зажимаю уши и в ужасе наблюдаю за тем, как зайки мечутся между ними и пытаются успокоить, повторяя: