Мохан Ракеш – Хозяин пепелища (страница 16)
Эта песня с давних пор жила в душе Бало. Она часто слышала ее еще в детские годы, когда, бывало, в душный летний вечер вместе с подружками купалась в арыке. Весело прыгая и поднимая тысячи брызг, они с визгом подставляли спины под прохладные струи из вереницы кувшинов, тесно нанизанных на веревке, которую двигало поскрипывающее колесо чигиря. Эта грустная песня звучала особенно проникновенно в часы летних сумерек, когда край неба еще пламенеет, а остальная его часть уже задернута на ночь бархатным пологом, усыпанным блестками звезд.
По мере того как Бало подрастала, «Махия» стала будить в ее душе чувство истомы и ожидания. Эту песню с подкупающей простотой пел Лали — пастушок из их деревни. Сколько раз под старой смоковницей слушала она, затаив дыхание, доносящийся с полей грустный напев… Но пришел день, когда мать настрого запретила ей бродить вечерами за деревней. Девушка уже на выданье, долго ли до греха… А вскоре ее выдали замуж…
В день помолвки Бало ее подружка Паро до глубокой ночи пела «Махию» у них во дворе, аккомпанируя себе на маленьком барабане. Устав отбивать такт, она прижала барабан к груди и, томно склонившись на него головой, продолжала тоненьким голоском выводить слова:
Бало тогда еще не знала, кто ее жених и каков он собой, но что-то шептало ей, что это тот красавец, что встает перед ее глазами, когда она слушает «Махию». И вот настала брачная ночь. Когда Сучча Синх снял с ее лица покрывало и она впервые увидела своего нареченного, ей показалось, что она узнает того, кто являлся ей в девичьих грезах. Он ласково взял ее за подбородок, приподнял лицо, и горячая волна разлилась по всему ее телу. Рука, тронувшая ее лицо, была прохладнее, чем серебряные подвески на лбу, а ее прикосновение — нежнее благовонного сандалового масла. Бало взглянула ему в глаза и вся затрепетала от охватившей ее невыразимо сладкой истомы. «Ты мое счастье, мой бриллиант драгоценный…» — прошептал он, задыхаясь, и заключил ее в свои объятия. Бало хотела ответить, что она всего только прах у его ног, и вдруг без слов припала лицом к его плечу…
Продавец воды прервал ее воспоминания.
— Смеркается, мать, — добродушно сказал он, — шла бы ты домой. Что толку сторожить пустую дорогу?
Эти слова вернули ее к действительности.
— Не знаешь ли, почтенный, когда придет автобус из Джалландхара?
— Да, вероятно, не скоро! А ты что же, так и будешь здесь стоять в темноте?
— Буду стоять, пока ужин мужу не отдам.
— Если б нуждался он в твоих лепешках, он бы еще днем их забрал… Уж больно возомнил о себе, словно не на земле живет, а по небу летает!
— Мужчины, почтенный, часто сердятся. Что поделаешь…
— Ну, стой, если нравится. Я пошел.
— Счастливого пути, почтенный!
Пока Бало говорила с ним, у нее само собой созрело решение: она должна дождаться автобуса из Джалландхара. Ничего с сестрою не случится, если она и поплачет в потемках часок-другой.
Надо только, чтобы Джанги не смел больше к ней приставать. Пусть попробует еще раз схватить ее за руку — Сучча Синх не будет с ним церемониться: выволочет из дома за гриву и швырнет на площадь посреди деревни!.. Но стоит ли говорить мужу? В гневе он нехорош — может и голову проломить… Сучча Синх, зная свой характер, и сам старается держаться подальше от всяких деревенских передряг, а уж вмешиваться в это дело ему вовсе не надо. Хорошо, что он не стал ее слушать… Но он сказал, что не придет во вторник! Что, если и в самом деле не придет?.. Нет, она ему ничего не скажет о Джанги… Только бы не сердился на нее, а домашние дела она уж как-нибудь сама уладит. Когда в доме есть хозяин, семья счастлива и живет в достатке. А стоит мужу бросить семью… При одной мысли об этом у Бало заныло сердце. В прошлом году их односельчанин, Лоту Синх, оставив больную жену, скрылся куда-то вместе со своей любовницей. Жена некоторое время жила подаянием, а когда ей перестали подавать — бросилась в колодец… Ах, что творилось в деревне, когда ее раздувшееся тело вытащили из колодца…
Бало вдруг почувствовала страшную усталость. Кое-как она добралась до помоста и села, подвернув под себя ноги. Сгущались сумерки. Голос, певший в поле, давно умолк, и теперь оттуда доносились только тоскливые трели сверчков.
Почти одновременно к остановке подошли два автобуса — один со стороны Джалландхара, другой из Накодара — и, почти не задерживаясь, помчались дальше. У одного из водителей она успела узнать, что скоро пройдет еще один автобус из Джалландхара, а потом движение прекратится до утра. Значит, как только вдали блеснут фары, это и будет автобус Сучча Синха.
Ах, как хочется спать! Веки отяжелели и смыкаются сами собой. Бало то и дело встряхивает головой. Если она уснет, то пропустит автобус. Спят поля, спит дорога, укутавшись черным покрывалом, а ей нельзя спать, нельзя… Но глаза закрываются, и уже нет сил сопротивляться обволакивающей сладкой дремоте… Ей чудится шум мотора и яркие фары на дороге. Вздрогнув, она открывает глаза. Все по-прежнему: черная равнина, слабое мерцание звезд над нею да неумолчный стрекот цикад… Потом ей чудится, будто кто-то что есть мочи барабанит кулаками в дверь. В запертой комнате забилась в угол Зиндан. Ее нельзя различить во мраке, и только слышен шепот: «Сестрица, не уходи! Не бросай меня одну…».
Потом вдруг откуда-то появляется бык. Он лениво ходит по кругу, вращая колесо чигиря и позвякивая колокольцами, а под старой смоковницей сидит юноша и поет «Махию» тоскующим голосом… Огромная туча пыли вздымается над дорогой, заволакивая небо и землю. Бало пытается прикрыть концом сари узелок, но он выскальзывает из рук… Ее томит жажда. Она опускает лоту в кувшин, стоящий на помосте, но там вместо воды — только душный полуденный жар… А в темной комнате, уткнувшись лицом в колени, надрывно плачет Зиндан. «Зачем ты бросила меня, сестрица? Зачем оставила одну?» Вскрикнув, Бало просыпается: кто-то трясет ее за плечо.
— Ты все еще тут? — слышит она знакомый голос.
Это Сучча Синх. Он сидит с нею рядом. Прямо перед навесом чернеет автобус. В нем — ни одного пассажира. Только на заднем сиденье храпит кондуктор, уронив голову на грудь.
— Все ждала тебя, ждала… Сидела-сидела, да вот и вздремнула немножко, — виновато лепечет Бало. — Ой, а ты-то не опоздаешь?
— А я только что подъехал. Смотрю — сидит кто-то. Дай, думаю, погляжу, что за человек. Да ты не рехнулась ли — с самого полудня торчишь тут с узелком! — Голос мужа звучит грубовато, но ласково.
— Что ж мне оставалось делать? Ведь ты сказал… сказал, что не вернешься домой! — Всхлипнув, она торопливо смахивает слезу.
— А уж ты сразу в слезы! Ладно, давай узелок-то. И сейчас же беги домой! Зиндан, бедняжка, небось места не находит от страха! — Сучча Синх ласково хлопает ее по спине и встает.
Ее рука ищет узелок. Где же он? Ах, вон он белеет на земле — видно, выпал из рук, когда она задремала. Но когда Бало поднимает узелок, он кажется ей подозрительно легким. Поспешно развязав его, она видит только пустую глиняную миску: лепешки исчезли. А из-под помоста доносится позевывание собаки.
— Ах она подлая! — жалобно восклицает Бало.
— Что, вместо меня собака поужинала? — смеется Сучча Синх. — Бог, видно, знал, кого надо накормить!
Прижимая к груди пустой узелок, Бало, почти плача, смотрит на мужа.
— А ну, ступай домой, что ж теперь поделаешь, — говорит Сучча Синх и, обняв ее за плечи, направляется к автобусу. С опущенной головой Бало доходит с ним до кабины. Сучча Синх вспрыгивает на подножку и бросает свое большое тело на пружины сиденья. Он включает стартер. Она робко спрашивает:
— Сучча Синх, но ведь ты завтра придешь домой?
— А как же иначе… Если надо что купить в городе, говори сейчас, пока не уехал.
— Нет, нет, нам ничего не надо…
Рокочет мотор. Бало пятится от машины. Сучча Синх высунул голову из кабины:
— Ты что там говорила насчет Джанги?
— Да нет, ничего… завтра придешь домой — тогда…
— Ладно! А теперь беги, не задерживайся. Путь-то не близкий…
— Сучча Синх, а ведь завтра Гурпараб. Я тебе кара-прашад приготовлю.
— Ладно!
Автобус трогается и, набирая скорость, катится в сторону Накодара. Облако пыли повисает над дорогой. Утирая влажные глаза, Бало смотрит вслед. Скоро два красных огонька превращаются в крохотные искорки, а затем и они гаснут во мраке ночи.
_____
Бэла Бхандари в неловкой позе сидит на софе, уронив голову на низкий туалетный столик. Рядом, у самом ее головы, лежит семейный альбом. Его бархатный переплет, когда-то белый, уже изрядно попачкан. Кое-где на бархате проступили жирные отпечатки пальцев, а на уголке переплета пятно от пролитого кофе. Этот альбом Сушил Бхандари приобрел задолго до своей женитьбы. Ко дню их свадьбы переплет уже потерял свою первоначальную чистоту. Сушил в то время только что получил назначение в департамент налогов и акцизных сборов.