Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 91)
Отец на миг перестал перебирать четки, ни дать ни взять старый буддийский монах Амитабха. Амитабху часто зовет моя жена. Мои глаза шилом впились в руки отца. Мяу-мяу, это же руки не обычные, это руки великой империи Цин, руки государства, руки императрицы и государя императора, да будет им десять тысяч раз по десять тысяч лет. Как задумают императрица Цыси с государем императором казнить кого, так делают это руками отца. Императрица так отцу и велит: а ну, палач, помоги нам умертвить такого-то! А отец отвечает: так точно! Государь император приказывает: а ну, палач, помоги нам умертвить такого-то! А отец оглашает: так точно! Руки отца и впрямь хороши, в покое походят на пару пичужек, а когда приходят в движение – на два перышка. Мяу-мяу… Помню, жена говорила, мол, как странно, что у отца руки такие маленькие; глядя на его руки, тем более чувствуешь, что он человек непростой. Если не злой дух, то уж точно мог бы сойти за небожителя. Даже если эти ручки тебя таки укокошат, ты все равно не поверишь, что эти руки казнили тысячи людей. Больше всего они подходят для родовспоможения. Я тут повитух называю «бабушками-счастье». Добрые «бабушки-удача»! Вдруг стало понятно, почему в столице все называли отца «бабушкой». Он же принимает роды. Только все бабки-повитухи – женщины, а отец – мужчина, так же? Точно мужчина, я когда мыл его, видел его маленькую писюльку, этакую побитую морозом морковку, хэ-хэ… Что смеешься? Хэ-хэ, маленькая морковка… Глупый ты сын! Мяу-мяу, неужто мужчина может принимать роды? Над таким ведь насмехаться будут. Ведь мужчина-повитуха все, что у женщины между ног, увидит? А за это его разве не изобьют палками до смерти? Чем больше думаешь об этом, тем непонятнее становится. Ладно, хватит, у кого есть желание, пусть об этом и думает.
Отец вдруг широко открыл глаза, огляделся вокруг, повесил четки на шею, встал и подошел к котлу с маслом. В масле всплыли два отражения: его и мое. Масло в котле яснее зеркала, четко отражает каждую пору у нас на лицах. Отец взялся за сандаловые колышки, приподнял их, и тягучая поверхность масла пришла в движение. Изменилось и лицо мое, стало оно каким-то вытянутым, козлиным. Я отшатнулся в изумлении. Оказывается, мой истинный облик – козлиный! Вот они, рога на голове! Мяу-мяу! Мой истинный облик стал для меня полным разочарованием. Истинный облик отца – черный барс, уездного – белый тигр, жены – белая змея, а мой собственный – длиннобородый козел. Ерунда какая-то, никакой я не козел! Отец вынул сандаловые колышки, осмотрел их в солнечном свете, как мастер-кузнец осматривает только что выкованный чудо-меч. Масло с колышка сверкающей линией падало обратно в котел, тягучая струя оставляла на поверхности маленькие водоворотики. Отец позволил почти всему маслу стечь с колышка, достал из-за пазухи тряпицу белого шелка, осторожно протер колышек, и вскоре все масло осталось на тряпице. Он положил тряпицу на приступку котла, одной рукой взялся за рукоятку колышка, другой за его острие, с силой согнул, и колышек немного скривился. Отец ослабил руки, и колышек тут же принял изначальную форму. Отец положил его на приступок, взял второй колышек, тоже слил с него масло, протер насухо тряпицей, согнул в руках, отпустил, и колышек тотчас вернулся в изначальную форму. Отец явно остался доволен этим, по лицу было видно. Такое благодушное выражение случалось с ним довольно редко. От счастья и у меня в душе распустились цветы. Мяу-мяу! Хороша сандаловая казнь, если может доставить отцу такую радость, мяу-мяу!
Отец отнес колышки под навес и положил на маленький столик. Потом опустился на колени на циновку и с огромным почтением отбил несколько поклонов, словно отдавая дань стоявшему позади столика божеству, которое было невидимо для глаз обычного человека. Покончив с этим, он уселся в кресло, посмотрел на солнце, прикрывая глаза ладонью. Солнце поднялось уже на один бамбуковый шест, к этому времени я обычно успевал продать почти всю свинину, и мне предстояло резать собак. Посмотрев на солнце и не глядя в мою сторону, отец отдал приказ:
– Режь петуха, сынок!
Мяу-мяу! Мяу…
6
Отец отдал приказ, и сердце мое возрадовалось! Мяу-мяу-мяу, дорогой отец! Надоевшее ожидание наконец закончилось, началось самое интересное. Я взял из корзины сверкающий нож для отделения мяса от костей и поднес к лицу отца, чтобы тот оценил. Отец кивнул. Я подошел к петуху. Тот, завидев меня, заклекотал, забил крыльями, задрал гузку и выдавил из себя кучку белого помета. Обычно в это время петух стоял на зеленом валу и кукарекал, сегодня же я веревкой привязал его к столбу. Взяв ножик в зубы, я освободил руки, схватил петуха за крылья и зажал ему лапы ногами. Отец раньше уже говорил, что сегодня петуха будем резать не на еду, а на кровь. Я подставил под шею птицы большую черную чашу, чтобы собирать ее кровь. Петух был горяченный и отчаянно вертелся, пытаясь вырваться. Я ухватил его за голову, чтобы тот вел себя поприличнее, а то помирать пора, а он все ведет себя совсем бестактно, вон свиньи во много раз сильнее тебя, собаки во много раз злее, я никого не боюсь, неужто тебя, цыпленка задрипанного, испугаюсь? Бабушку твою эдак. Я повыщипал перья у петуха на шее, натянул кожу, ловко провел ножиком, сделал надрез. Кровь не пошла, и я немного напрягся. Потому что помнил, что говорил отец: если в день казни у убитого петуха не идет кровь, то все потом пойдет наперекосяк. Я поспешно резанул еще раз, на этот раз кровь брызнула и зажурчала. Словно маленький мальчик, сладко проспавший всю ночь, писает на рассвете, мяу-мяу. Ярко-красная кровь белого петуха заполнила всю черную чашу и пролилась мимо, на землю.
– Все, отец, – сказал я, бросая обмякшего петуха на землю, – зарезал.
На лице отца сияла ясная улыбка. Он махнул мне рукой и поставил на колени перед собой. Погрузил руки в петушиную кровь, словно желая, чтобы они напились. Я подумал, что у его рук есть рты, и они могут пить кровь. Хихикая, отец сказал:
– Закрой глаза, сынок!
Надо закрыть, так закрою. Я – хороший мальчик, послушный. Обнял отцовы ноги, уперся лбом в его колени, изо рта самопроизвольно вырвалось:
– Мяу-мяу… Пап-пап-пап…
Отец коленями сдавил мне голову:
– Подними лицо, сынок.
Я поднял голову, заглядывая во взволнованное лицо отца. Я – хороший мальчик, послушный. Не было отца – слушался жену, появился отец – слушаюсь его. Неожиданно вспомнилась жена, больше дня ее не видел, куда она делась? Мяу-мяу… Окровавленные руки отца коснулись моего лица. Пахло гораздо более противно, чем от крови свиней. В душе я не желал, чтобы лицо мне мазали петушиной кровью, но отец был суров. Ослушавшись отца, я мог получить в управе от пяти до двадцати палок, и кожа на заднице сошла бы до мяса. Мяу-мяу! Отец еще раз погрузил руки в чашу и продолжил намазывать мне лицо. Не только лицо, но и уши намазал. Не знаю, нарочно это было сделано или случайно, но кровь попала мне и в глаза. Те страшно заболели, мяу-мяу, все вокруг стало как в тумане, глаза застлало красной пеленой. Я замяукал и стал звать отца: «Отец, ты мне глаза повредил». И с мяуканьем стал тереть их ладонями. Чем больше тер, тем становилось светлее, пока не начал разбираться, что к чему. Плохо дело, плохо, мяу-мяу, снова стал действовать чудесный волосок тигра, мяу-мяу… Отец исчез, и передо мной возник черный барс. Держась на задних лапах, тот погрузил передние в чашу с петушиной кровью. Капли крови стекали с черного меха, словно зверь был тяжело ранен. Кровавыми лапами барс провел по заросшей густой шерстью морде, оставив на ней ярко-красную полосу, похожую на петушиный гребешок. Я давно знаю, что истинный облик отца – черный барс, поэтому особо не удивился. Мне не хотелось, чтобы тигриный волосок действовал все время. Поработал какое-то время – и хватит. Но на этот раз его действие длилось долго, мяу-мяу, почему-то его облик не возвращался к обычному. Это немного раздражало, но что-то поделать с этим я не мог. Сердце и печалилось, и радовалось. Печалилось потому, что перед глазами не было никого, к кому я всегда испытывал бы неприязнь, а радовалось из-за того, что не было никого, кто мог бы, подобно мне, увидеть истинный облик человека. Оглянувшись по сторонам, я тут же приметил стоявших на страже на плацу юаневских и иностранных солдат: все – волки с длинными хвостами и псы с куцыми хвостиками, а еще какие-то лисы – недоволки, недопсы – попадались изредка. Еще был один то ли волк, то ли пес, судя по одежде – кто-то из младших начальников. Наверное, смесь собаки с волком, я таких ублюдков называю «шавками». Эти дряни нахальнее волков, свирепее собак, укусят кого, тот и слова сказать не сможет. Мяу-мяу.
Вымазав всю петушиную кровь из чаши себе на морду и передние лапы, отец-барс глянул на меня черными блестящими глазами, вроде бы чуть усмехнулся и оскалился, открыв целую пасть пожелтелых зубов. Хотя произошедшая с ним перемена была велика, различить его дух и облик еще было можно. Я тоже улыбнулся ему во весь рот. Мяу-мяу. Враскачку отец направился к своему пурпурному креслу. Хвост высоко выпирал у него из штанов. Усевшись в кресло, отец прищурился, словно достиг состояния полного покоя. Я оглянулся по сторонам, зевнул, мяукнул и сел позади него на доску, глядя на косо лежащую на земле тень от помоста. Погладил отцов хвост. Отец высунул длинный шершавый язык, с урчанием лизнул мне волосы на голове, и я заснул.